Я прекрасно знаю долбанное решение этих проблем: уехать. Оставить ее и свалить. Нет. К черту это. Пошло нах*й гребанное бегство.

— Да, придурок. Я прекрасно знаю. Просто отправляйся в Анахайм, хорошо?

Машина издает громкий сигнал на другом конце трубки, который сопровождается глубоким громким ревом двигателей мотоциклов.

— Хорошо, хорошо. Уже занимаюсь этим. Эй, Зи?

— Что ещё?

— Ты же знаешь, что я не имел понятия, что у моего родственника были какие-то отношения с Алексис? Ведь тебе известно это, не так ли?

Я издаю стон. Да, было бы намного легче найти сестру Слоан, если бы чертов Майкл поддерживал отношения со своими родственничками на постоянной основе, но это не его вина. Семья — это гребанные проблемы. Мне-то и не знать.

— Да, мужик. Ты бы не стал зависать снаружи борделя Хулио, стараясь выследить гребанное приведение.

Майкл смеется над моими словами.

— Ага, это бы частично уберегло меня от того, что меня избили какие-то мудаки. Так, что ты думаешь, она на самом деле, любит его?

Я уже думал над этим. Думал достаточно много. Я слышал много гребанного дерьма о Ребеле, но так же, более чем уверен, что люди слышали множество ужасного и обо мне. Но это, бл*дь, не значит, что я дьявол во плоти. Понимаете, о чем я? Поэтому Ребел может и не быть таким уж мудаком. Я не тот человек, который предоставляет людям кредит доверия, обычно с легкостью могу отшить человека, сказав, что он мне пудрит мозги.

— Кто знает, брат, кто знает. Странные вещи случаются в море.

Но еще более странные вещи случаются в Дана Поинт. Я осознаю это, когда обнаруживаю, что паркуюсь снаружи дома родителей Слоан.

И… выхожу из машины.

Слоан

— Ты... милая, прости. Не могла бы ты повторить?

С самого моего детства мама была такой; она просто не переносит сюрпризы. То, что я на днях пришла с Лейси, вероятно, выбило ее из колеи, а теперь возвращаюсь и говорю это — ее мозг не приспособлен к такому потрясению. Маленький, простой серебряный крестик, который мама носит на шее с тех пор, как я себя помню, ходит вверх и вниз по цепочке, пока она теребит его пальцами. Забавно, как можно по рукам определить возраст человека. Трудно скрыть такое старение. Я давно научилась смотреть на руки калифорнийских женщин, прежде чем по внешнему виду предположить, сколько ей лет на самом деле. Не то чтобы моя мама работала над этим, конечно. Как и большинство калифорнийских женщин. Особенно те, кто замужем за врачом. Их мужья знают лучшего парня в лучшей практике, который может дать им скидку на небольшую подтяжку.

— Я сказала, что нашла Лекси, — повторяю я. Войдя в дом, попыталась придумать способ сказать помягче, помочь им все осмыслить, и все же, когда доходит до дела, это единственные слова, которые имеют значение. Вот уже много лет мои родители ждут, чтобы кто-нибудь, кто угодно, произнес эти слова. И теперь они исходят от меня. Я бы предпочла, чтобы на моем месте была полиция. Или в свете правды о пропавшем статусе моей сестры, сама сестра. Но оказывается, что она слишком труслива, чтобы сделать это. Сказать, что злюсь на нее, даже близко не подошло бы к тому, что я чувствую сейчас. Предала. Обманула. Солгала, как, черт возьми, она могла сказать этому парню такие ужасные вещи обо мне? Но в основном чувствую себя брошенной. Долгое время ужасное чувство вины давило на меня, лишая меня любых положительных эмоций, которые я могла случайно испытать в повседневной жизни, прежде чем вспоминала о потере Алексис, и как мне казалось, как будто двигаюсь дальше или использую редкий момент, чтобы посмеяться над какой-то глупой шуткой, мне казалось, что бросаю сестру в ее страданиях. Что я тоже должна страдать. Хотя на самом деле, моя сестра была тем, кто бросил меня. Она оставила меня позади в самых темных местах и позволила мне погрязнуть во всех этих ненужных страданиях. И почему?

Кто знает почему. Я до сих пор не знаю.

Мама так сильно тянет крестик, что тонкая цепочка впивается ей в шею, отчего кожа белеет.

— Ты нашла Алексис? — спрашивает она так, словно я только что заявила, что нашла затерянный город Эльдорадо, и это место населено говорящими фламинго.

— Да, мам. Я нашла ее. Вернее, она нашла меня. Оказывается, все это время Лекси была больна. И не могла вспомнить, кто она такая и откуда. Ничего.

Это ложь, которую я решила рассказать. Ложь, которая будет означать, что Алексис может сохранить свой статус золотого ребенка семьи Ромера. Она этого не заслуживает. Не заслуживает того, чтобы я пыталась спасти ее отношения с родителями. Алексис даже не знает, что придумывая эту ложь, на самом деле делаю это не для нее. Я делаю это для сломленной женщины, сидящей на диване передо мной, которая слишком долго платила за распечатку устаревших фотографий на боковых сторонах молочных пакетов.

Мама начинает плакать. Это медленные, недоверчивые слезы женщины, которая давным-давно потеряла надежду.

— Но... как? Слоан, пожалуйста, объясни мне, о чем ты говоришь?

Я говорю о том, что твоя эгоистичная, легкомысленная, лживая дочь не вернулась домой в ту же секунду, как оказалась на свободе. В конце концов, она предпочла парня своей семье.

Парня.

И где же справедливость для тех, кто ее похитил? Ничего не было. Из того, что сказал Хулио, как только Ребел «купил» мою сестру, она неоднократно возвращалась на виллу по своему собственному желанию, намеренно, чтобы увидеться с другими девушками. Как будто эти люди не похитили ее и не удерживали в плену. Как будто они не принуждали ее, или не заставляли делать Бог знает, что с ними. Я просто... я просто не могу поверить в это. Во все это.

— Я не знаю всего, мам. Мне жаль. Не могу ответить на все твои вопросы.

Вздыхаю, кипя от злости в голове. Да, я не могу дать тебе эти ответы, потому что Алексис не хватило приличия дать их мне. Мама все еще плачет. Она всегда была плаксивой — плачет при малейшей возможности. Напугайте женщину слишком сильно, и та будет рыдать в течение часа. Папа говорит, что это нервный рефлекс, она не может его контролировать, но сейчас я злюсь на нее за то, что мама такая слабая. Я хочу перегнуться через обеденный стол, схватить ее за плечи и встряхнуть. Трясти чертовски сильно, пока она не начнет лязгать зубами. Мама шмыгает носом, вытирая его скомканной салфеткой.