Я несколько мгновений просто смотрела на нее, делая вид, что удивлена таким поворотом. Хотелось выиграть время на «подумать». Нужно что-то сказать, чтоб жизнь ей медом не казалась, а в голове, как назло – вакуум. И чтобы не выглядеть глупой гусыней, я должна хоть как-то отреагировать. И тут меня озаряет – напоследок хоть намекну, что я все знаю.

– Это, конечно, ваше дело, но мне кажется, что интересы ребенка должны быть выше личных мотивов. И да, Алина Сергеевна, если вы признаете, что я прекрасно справлялась со своими обязанностями, то я надеюсь, что вам не составит труда дать мне рекомендацию. Ведь вы меня не предупредили заблаговременно, чтобы я как-то позаботилась о будущем.

Я вежливо улыбнулась, надеясь, что совесть хотя бы немного, но помучает ее.

Несмотря на всю свою прожженность, Алина на миг смутилась. На щеках выступили красные пятна, и мне доставило хоть небольшое, но все же удовольствие это видеть. Конечно, несоразмерное с потерей, но зато я не проглотила молча. Правда, покраснела она не от того, что куснула совесть, а от того, что она предвкушала дальнейшее мое унижение.

– К сожалению, я не могу этого сделать, иначе окажу другим работодателям медвежью услугу. Ведь вы и в другом месте будете так стараться, и опять вас уволят. Я считаю, вам лучше уехать домой к себе, откуда вы там приехали, устроиться в школу и любить самозабвенно чужих детей, раз своих не завели. Понимая, что для вас увольнение стало неожиданностью, я решила компенсировать. Вот. На первое время хватит.

Она протянула мне конверт, до того лежавший на журнальном столике и не смогла скрыть злорадную улыбку, которую пыталась выдать за вежливое сочувствие.

Удар под дых. Я надеюсь, что про детей она сказала для пущего эффекта. Не добралась же она до моей медкарты? В предоставленной справке таких деталей не было… Не знаю, как я сдержалась, чтоб не заплакать прямо тут же. Я взяла протянутый конверт.

– Вы очень щедры, - выдавила я, не заботясь о том, что прозвучало довольно саркастично.

Больше сказать был нечего, поэтому я развернулась и стараясь, чтоб ноги не заплелись от расстройства, пошагала в свою комнату. Бывшую.

Собрать вещи – дело пяти минут. Плакать нельзя. Во всяком случае, пока не покину этот дом. Причем, не прощаясь. Ни с кем. Даже с Клавдией, которая была добра ко мне и Машуле. Не говоря уже об остальной прислуге. Только порадуются, что интеллигентке щелкнули по носу.

Подхватив чемоданы, я торопливо, молясь, чтоб никто не попался навстречу, засеменила по ухоженной дорожке к воротам.

Выйдя на улицу, облегченно вздохнула. Теперь и плакать не стыдно. Но сначала нужно вызвать такси и придумать, куда ехать. Вернее, наоборот.

Я достала телефон и начала листать список хостелов. Делала это практически на автомате – эмоции куда-то испарились, оставив выжженные проплешины на душе. Все хорошо! Все к лучшему, начала я аутотренинг и настолько погрузилась в аффирмации, что чуть не подпрыгнула, когда, чуть не наехав мне на пятки, рядом затормозил серебристый лексус. Лексус Руслана? Странно ...
– моя мысль была оборвана ором.

– Ты куда собралась? – рычал он, выскакивая из машины. – Я у тебя спрашиваю!

Понятно, что у меня. Не у приложения же Алисы! Но я только хлопала глазами и не могла ничего вымолвить. Кажется, эта семейка решила меня окончательно добить.

– Ты по моей душе танком проехалась, теперь по дочери решила! Что ты за человек такой?!

Театр абсурда. Он схватил меня за плечи и начал трясти, как грушу.

– Троицкий! Ты охренел?! – наконец, выдавила я. – Мне больно.

– А мне не было больно, когда ты меня бросила?! И опять?!

 Видно было, что эмоции бурлят в нем, как в адском котле. Из-за меня он так бесится? Это понимание теплым лучиком скользнуло в душу.

– Руслан, - тихо произнесла я. – Не вали все в одну кучу! Меня Алина выгнала.

Слова, очевидно, не сразу дошли до его сознания, потому что он по-прежнему крепко сжимал мои плечи.

– Как выгнала?

– С очень лестной формулировкой. Я слишком хороша для этой работы.

– Яна…, Янтарик…, - голос его сел, и та порабощающая меня интонация, с которой он всегда произносил мое прозвище, стала катализатором взрыва. Слезы, запоздалой реакцией, потекли по щекам, оставляя обжигающие дорожки.

Руслан опешил: в слезах он меня никогда не видел. Растерялся.

– Янтарик! Ты чего?

От этого «Янтарик» мою плотину окончательно прорвало, и обиженные всхлипы я уже не смогла удерживать. Пусть вытекает боль и горечь нашей разлуки, нашей острой, как осколки битого стекла ситуации, нашей больной любви. В том, что он меня по-прежнему любит, я не сомневалась. Его срывающийся голос, взгляд, рвущееся дыхание говорили вместо слов.