Я ничего не рассказала отцу в тот вечер, когда мы были вместе на ужине, но обняла его в два раза крепче, чем обычно, так, что у него перехватило дыхание.

Если я и беспокоилась, что команда разозлится из-за того, что я сказала накануне, то это была пустая трата моих умственных и эмоциональных усилий. Когда я появилась, несколько новеньких девушек незаметно дали мне пять, но сильное похлопывание Гарднера по спине окончательно заставило меня расслабиться. Мне ничего за это не будет.

Я высоко держала голову и перестала притворяться, что не смотрю на Култи. Если я смотрела в сторону, где он находился, то не отворачивалась. В тот единственный раз, когда наши взгляды встретились, я позволила себе задержаться на нем на секунду, прежде чем отвести глаза. Нам советуют не встречаться взглядом с опасными животными, чтобы они не восприняли тебя как угрозу, но я сказала себе: «Да пошло оно, я никому не буду лизать зад, особенно Култи».

Я не сделала ничего плохого, и абсолютно уверена, что не собираюсь стоять в стороне и позволять этому Немецкому бункеру вести себя так, что после встречи с ним лучший отец в мире чувствует себя подавленным. Он вел себя нормально, когда мы ужинали в ресторане рядом с их отелем, но... все же. Я видела, что его чувства задеты, и это не могло оставить меня равнодушной.

Когда я упала на землю во время особенно жесткой игры три на три прямо у ног Култи, я вскочила, отряхнула бедра, посмотрела ему прямо в глаза, а затем вернулась к тому, что делала.

Был ли тот порыв моим самым умным поступком?

Может быть, и нет, но все, что мне нужно было сделать, это подумать о своем отце, и я понимала, что поступила правильно, абсолютно правильно. Хотя мы с Грейс никогда не говорили о том, что произошло между ней и Култи, взгляд, которым она посмотрела на меня после того рокового дня, убедил меня, что она сделала ему замечание за то, как он разговаривал с другими девочками. Хотя у меня не хватило смелости сказать что-нибудь в защиту девочек, которых он отчитал, я вступилась за своего отца, а также, в некотором смысле, за каждого человека, от которого он отмахивался.

То есть за всех нас, вроде как. Только это заняло у меня гораздо больше времени, чем у Грейс. Может быть, если бы это была Дженни или Харлоу, я бы встала на их защиту сразу. Дело в том, что никто не заслуживает такого обращения.

Ничего в его действиях не изменилось вообще. Мы все ходили на цыпочках, следя за своими спинами и за своими словами. Было ли это отстоем? Полным. Впрочем, у нас было о чем волноваться и кроме него.

С приближением нашего первого предсезонного матча, и пяти других в течение следующих двух недель, мне пришлось сосредоточить все свое внимание на игре, а не на тупом мужике, которого называли «Королем». Точно. Он «Король» всех мудаков на этой планете.

— …у кого-нибудь есть вопросы?

В комнате царило такое напряжение, что казалось, от него можно было откусить кусочек. За последние два часа никто, кроме Грейс, не проронил ни слова. Мы все просто сидели и слушали, как тренерский штаб обсуждает последние детали предстоящего сезона. Все игроки, сидевшие в конференц-зале, чувствовали себя неловко и неуверенно. Единственное, что мы делали — смотрели и кивали. Проводить так много времени, слушая чужие разговоры вместо того, чтобы играть, было довольно мучительно.

Виноватым в странном поведении команды был помощник тренера, стоявший в углу комнаты у проекционного экрана с вытянутыми вдоль тела руками. Никому не нужно было говорить это вслух, но мы знали. Мы все определенно знали.

Это была его вина.

Когда никто больше не отреагировал на вопрос Гарднера, я покачала головой и ответила:

— Нет.

Нахмурившись, главный тренер оглядел зал, ожидая, что кто-нибудь заговорит.

Но никто так ничего и не сказал, и по тому, каким напряженным стало выражение его лица, я поняла, что он не понимает почему. Во-первых, никто из нас не страдал от неуверенности в себе. Во-вторых, если у кого-то и возникали претензии, они обычно не имели проблем с их высказыванием.

Но на этот раз у главной проблемы имелось две руки и ноги.

Та-да-да-дам.

Но никто не собирался ничего никому объяснять.

— Ни у кого? — Гарднер переспросил, очевидно, не поверив в происходящее.

Все присутствующие продолжали молчать.

— Ладно. Если вам нечего сказать, думаю, вы все свободны. Встретимся здесь завтра в восемь, и все вместе поедем на игру, — объявил он, и все кивнули в ответ, после чего начали вставать.

Я задержалась еще на несколько минут, чтобы поговорить с Женевьевой о беговых дорожках поблизости, и только собрала свои вещи, как услышала:

— Сал, у тебя есть время зайти в мой кабинет?

Я знала, о чем пойдет речь, мои инстинкты говорили об этом с абсолютной уверенностью. Я посмотрела на Гарднера и нутром чувствовала, что он что-то замышляет.

К сожалению, я также знала, что буду первой и, скорее всего, единственной, к кому он обратится со своими вопросами.

Глупо, но все знали, что я отвратительно умею врать, и это стало моим проклятьем.

— Конечно, — ответила я, хотя меньше всего на свете мне хотелось ему что-то объяснять.