Виктор отложил инструмент, взял девушку за руки, — понял, увы, не судьба. А говорила, останусь. Жаль. Может в другой раз. Увы, сегодня день поистине уникальный, как солнечное затмение. Я не волен свободно распоряжаться собой, потому, что женат, потому, что несу перед супругой ответственность, потому, что честное слово ещё не испорчен. Но сегодня я болен… тобой. Ты всколыхнула во мне прочно забытое, вытертое за ненадобностью из памяти, глубинное, волнующее, манящее чувство новизны, азарт охотника.

— Намёк на то, что я дичь. Забавно. Лучше бы промолчал. Люблю сама… всё сама. Ничего не могу поделать с характером. Спасибо за приключение. Представляю, как тебя любит… твоя Люсенька, если даже я… чуть не попала в силок восхитительного соблазна, чуть не растаяла. Мне пора.

Катенька грациозно встала, невесомо клюнула губами в щёку, — в следующий раз побрейся. Проводишь?

— Спрашиваешь! Как положено — до калитки.

Катенька, удивительно стройная, соблазнительная до жути, загадочно улыбаясь, стояла в дверном проёме, до одури сладкая, с восхитительно миниатюрной грудью, словно ждала, когда Витька начнёт умолять остаться.

Нет, не начнёт. Манипулировать им — занятие бесперспективное. Он мужчина — этим всё сказано, хотя заласканное намёками и не получившее разрядки тело сладко стонало, требуя немедленной сатисфакции.

У неё характер, у него тоже.

Так и расстались. Катенька укатила на такси, а Виктор вернулся в пустую квартиру.

Растревоженное тело бунтовало, снилось непонятное: словно вернулась Люсенька. Был как бы праздник плоти. Жена вытворяла такое… о чём ни подумай — всё с энтузиазмом, с невиданным рвением исполняет. Вот только глаза, губы… почему-то Катины. Просто бред. Словно на глазах у жены грешил без зазрения совести.

Как ни гнал Виктор окаянные мысли, недотрога манила недосягаемой тайной, толкая на самую настоящую измену.

Виктор готов был позвонить брату, чтобы узнать, где живёт обольстительница, да она сама явилась.

Прошла не спросясь, швырнула в руки верхнюю одежду, — Люсенька, как я понимаю, ещё не вернулась, а я… я решила сдаться на волю победителя… без боя, — демонстративно стянула трусики, не заголяя юбку, переступила через них, — это, — показала на ажурную тряпицу, — Рубикон. Но на лёгкую победу не рассчитывай. Заслужи.

— Я тебя ждал.

— Не сомневалась. Сама три дня болею. Не скалься, твоей заслуги в том нет! Почую, что торжествуешь, злорадствуешь — пожалеешь. Напои меня для начала, подготовь, чтобы стыдно не было… не оттого, что у жены хочу умыкнуть, потому, что сама под тебя стелюсь. Я ведь в тот день хотела остаться. Гордость мою уязвил. Чем — не скажу, сама не знаю, но задел, унизил. Я так кипела, так злилась, отомстить мечтала. Ладно, быльём поросло. Я сама не подарок. О себе расскажу всё, о чём спросишь, тебя тоже хочу послушать. Чего молчишь?

— Ты мне в тот раз сказала, лучше бы молчал, не помнишь? Рыбу в маринаде будешь? Коньяк или вино?

— Всё буду. И тебя… буду. Поцелуй… пожалуйста. Как я проголодалась! Всё ты виноват.

Красота женщины вовсе не равнозначна неотразимой сексуальности, хотя и того, и другого, так он видел, у Катеньки было в избытке.

Поцелуи растянулись на добрых полчаса, потом девушка набросилась на закуски. Ела жадно, словно жертва булимии, а Виктор, пользуясь моментом, ловко совращал желанную гостью, искушая ласковыми губами нежную шею, мочку уха, плечо.

Она потешно напрягалась и жмурилась, временами забывала глотать, не в силах сделать правильный сиюминутный выбор между нервным голодом и наплывом желания иного рода.

Хозяин не торопился, несмотря на то, что доступ к тайным знаниям был открыт: сама, значит сама.

Он ждал сигнал, условный знак: телепатический, акустический, тактильный — не важно.

Катя ела и ела, потом заплакала, — я что, такая страшная, такая уродина, что ты меня не хочешь!

Сколько же в ней было загадок, сколько противоречий — не сосчитать, но слаще этой взбалмошной девицы ни до, ни после Виктор ничего не пробовал.

В постели с ней он буквально сходил с ума. Катенька позволяла любые вольности, но после финала неизменно рыдала. Любовник ласково уговаривал заплаканную девочку, гладил по головке, прижимал, шептал на ушко нежности, признавался в любви и утешал, утешал: до полуночи на кухне, потом в постели, после в горячей ванне, опять в кровати.

Самое удивительное — силы и желание только прибывали.

Катенька вновь и вновь взрывалась приступами судорог, агонией сладострастия, кричала, прикусывая до крови ладонь, выгибалась, запрокидывая голову, ненадолго отключалась, бросалась в объятия и снова рыдала, впадая в транс, пробуждающий у него и у неё неодолимое стремление вновь слиться.