Невинная нескромность откровенно интимных снов и чрезмерная напряжённость в измученном желанием теле одолевали меня, требовали или покончить с коварной игрой раз и навсегда, или идти вабанк.

Побеждало “или”, несмотря на то, что каждый раз благосклонно разрешая к себе прикоснуться, даже порой попробовать на вкус пунцовые губы, она делала нечто, похожее на жест курильщика, раздавливающего в грязной пепельнице окурок, отчего я впадал в подобное наркотическому состояние, переходящее в романтический сплин.

Стой там, иди сюда — дезориентирующая команда, цель которой сбить с толку, парализовать, поселить растерянность.

Нет, я не плакал: во мне было слишком много мужского начала, чтобы отчаяться окончательно. Я верил в то, что Ирина меня испытывает на прочность, но непременно сдастся.

От преданного щенячьего взгляда её васильковых глаз (восторг и желание Ирина могла изобразить на пустом месте), от их возбуждающего блеска, не было спасения. Я млел, пьянея от близости, несмотря на то, что её невозможно было назвать интимной.

Через тончайшую ткань её одежд так объёмно угадывались очертания божественно многообещающего, восхитительно волнующего тела, что я ощущал её внутреннюю энергетику на расстоянии.

Сколько раз мысленно ласкал я упругую грудь, лакомился вишнёвым соком спелых губ, смело проникал под многослойные покровы, после чего кровь бешено пульсировала в каждой клеточке обезумевшего от наслаждения тела.

Увы, большую часть времени Ирина была вне зоны доступа. Где она, с кем, о чём думает и мечтает, мне было неведомо, но ментальная связь между нами ни на секунду не прерывалась.

Ирина, я в этом уверен, не была абсолютно равнодушной. Сколько раз, прикасаясь к податливым бархатистым губам, я извлекал из её груди стоны, сколько раз слышал гулкое биение уязвлённого искренними чувствами сердца.

Столь искусно притворяться немыслимо, невозможно.

Рассуждать о любви Ирочка категорически отказывалась, говорила, что не готова к обсуждению столь деликатных тем, боится поверить и вообще… но на этот раз обещала, что по приезде из командировки, то есть завтра, решит, что со всем этим делать, что сама измучилась неопределённостью.

— Ты только дождись.

До прихода поезда оставалось чуть больше двенадцати часов. Много или мало?

Смотря, чего ждёшь.

Я то и дело вскакивал. Досмотрев сон до угрожающего или слишком сладкого момента, тревожно глядел на застывший циферблат электронного будильника, снова погружался в цветной многообещающий иллюзорный мир, где вновь и вновь надеялся увидеть будущее.

Картинки, диалоги и декорации менялись, желанный исход событий манил изящной законченностью.

Любимая готова была сказать “Да!”, но в решающий миг происходило одно и то же — появлялась разделяющая её и меня прозрачная стена, по которой стекали молочные потёки, скрывающие перспективу.

Сон есть сон: нереальность, компиляция навязчивых желаний и сокровенных, не всегда достижимых и не до конца ясных помыслов.

Я-то знал, о чём мечтаю, чего хочу, а она…

Приблизительно так я себя успокаивал, повторяя как мантру, — всё будет хо-ро-шо!

Так и не заснув по-настоящему, вскочил от неожиданно громкого звонка. Кровь стучала в висках, глаза невозможно было открыть, словно веки приклеили, голова протяжно гудела как корабельная рында при извещении о пожаре или густом тумане.

Беспокойство нарастало, хотя по логике я должен был успокоиться: от меня уже ничего не зависело, нужно было выслушать приговор и только.

Ирина на данном этапе жизни была Верховной жрицей, вершителем судеб: своей и моей.

Продолжительный, до озноба, холодный душ, после до ожога горячий, опять холодный. Голова шла кругом от интенсивной циркуляции крови. Я намеренно замораживал мозг, лишая его возможности блуждать в лабиринтах непознанного, воспроизводить нежелательные ассоциации.

Ирина давно и прочно принадлежала мне, пусть в воображении. Я не хотел ничего менять в своей жизни, кроме её отношения к себе.

Хватит метаться! Подобное поведение недостойно мужчины. В конце концов, счастье — явление редкостное, весьма неустойчивое и довольно хрупкое. Пусть оно достанется не мне. Главное, чтобы ей, Ирине, было хорошо. Ведь любовь не умирает в тот миг, когда его (ту самую бездомную собаку) перестают подкармливать сладким.

На любимой рубашке никак не разглаживалась складка, ужасно раздражал в немыслимой спешке (до прибытия поезда шесть часов) испачканные каплями кофе брюки на самом видном месте. Отпариватель не помог. Отлёжанные подушкой волосы топорщились, отнимая остатки спокойствия.