Женщины-призраки были полной противоположностью, но удивительно дополняли одна другую.

Выбрать единственную женщину было невозможно по сумме причин.

Антон постоянно был напряжён, взволнован, потерял аппетит. Фантомные свидания превратили его в неврастеника.

Неделя, назначенная Мариной, подходила к концу.

— Будь что будет, — выдохнул Антон, — вычеркиваю Еву из памяти: удаляю, стираю безвозвратно. Довольно с меня душевных мук и внутреннего беспокойства. В конце концов, я отец, муж. Живут же люди без страстей и романов на стороне. В церковь что ли сходить? Решено. Утром за Маринкой еду. И баста.

Попытки изгнать из снов Еву проваливались раз за разом. Стоило настроиться на свидание с женой, пробудить и настроить её милый образ, как откуда-то из темноты принималась манить тонкая, порывистая, почти невесомая девушка-тень, кружащаяся в медленном танце.

Антон просыпался, выпивал стакан холодной воды, долго держал голову под холодной струёй.

Стоило закрыть глаза — навязчивое видение повторялось. Вновь призывно взлетали над узкими плечами и россыпью волос порхающие весенними бабочками руки Евы.

— Недорого же ты меня ценишь. Неделю думал. Приехал поговорить?

— Я твой. Клянусь. Возвращайся.

— Договорились. Попытка номер два. Я делаю вид, что ничего не было, ты — что у тебя не было никого. До особого случая. Собирай ребятишек.

Антон был возбуждён, словоохотлив, радостен. В голове у него роились тысячи планов. Какое же счастье — освободиться от дурмана: просто жить, просто любить. Да-да, он вспомнил; руки вспомнили, губы: Маринка, это же с ней он впервые познал прелесть поцелуя, с ней учился любить, жить в гармонии с собой, с ней, со всем миром. Взбрыкивал иногда, поддавался порой на провокации привлекательных чаровниц, но, ни разу не переступил черту, кроме этого, единственного раза.

Ева — наваждение, испытание, морок. Переболеть нужно. Придётся лечиться. Как же иначе?

До дома оставалось проехать самую малость — три квартала.

Из переулка с папкой для эскизов и мольбертом выплыл до боли знакомый силуэт. Это была она — Ева.

Сердце остановилось, больно-больно дёрнулось, пропустило несколько ударов.

Антон не мог оторвать взгляд от видения, чуть не въехал в столб.

— Лучше бы врезался… насмерть. Ева, моя Ева!

Он только подумал мельком, оказалось — вслух.

Марина вздрогнула, побледнела, — разворачивайся. Мы возвращаемся к маме.

Странная была пара. Эксцентричная, диковинная.

Она, Катенька Самохвалова (все подруги так звали), хотя теперь она была Бурмистрова — непредсказуемая, своенравная, импульсивная. Ревновала к кому ни попадя, капризничала, обижалась по пустякам, язвила, на пустом месте закатывала истерики, беспричинно надолго замыкалась в себе, но обожала своего милого до потери пульса.

Он, Родион Терентьевич (без отчества никто посторонний к нему не обращался) — весельчак и балагур, умеющий без видимых усилий любую неловкую ситуацию обратить в забавную противоположность; душа компании, эстет.

Катенька любила однотонную просторную одежду без содержания и формы, не признавала макияж и украшения, нервно курила; Родион Терентьевич — не то, чтобы франт, скорее лощёный аккуратист: брился трижды в день, раз в неделю ходил к парикмахеру, рубашки менял то и дело, ботиночки натирал до идеального блеска, даже шнурки гладил.

Она — миниатюрная, с тёмными бархатными глазками и старомодной косой, доверчивым, но печальным взглядом, тонкая и звонкая, даже теперь, будучи дважды матерью, выглядела обиженной школьницей. Он — широкоплечий боровичок, обладатель раскатистого баритона и ладоней, в которых терялась Катенькина ручка, даже обнимал её осторожно, словно боялся переломить.

— Катенька, — раскатисто басил Родион, бравший супругу на руки, чтобы поцеловать. Ты у меня… самая-самая!

Как замечательно было гонять вдвоём на великах по облакам, плывущим в лужах, прижиматься к вековым дубам спинами и целоваться, целоваться.

Родион был особенный. За ним охотились девицы, пытались заманить в силки семейного счастья. Он с удовольствием пользовался моментом, пока не встретил её.

— Как ты не поймёшь, дурёха, я согласен быть счастливым с любой девушкой. Почему бы не с тобой.

Она обмирала от наслаждения, это было заметно, но вырывалась, — отпусти, люди смотрят. Что о нас подумают?

— Знамо что — про любовь. Пусть завидуют. Лю-у-ди, я люблю Катеньку!

После свадьбы всё изменилось.

— Ты всех баб вот так, на глазах у всех, лапаешь, да, — не понимая сама, почему, кричала Катенька, забывая о том, что драматический сценический эффект значительно добавил число зрителей.