— Тогда зачем это всё?

— Вот и я спрашиваю — зачем? Для здоровья — не иначе. Исполнил социальный долг, спас даму от критического недотраха — низкий тебе поклон от всего женского населения. Или плюшками желаешь благодарность получить? Топай, жена заждалась. Долгие проводы — лишние слёзы.

У Антона кружилась голова, словно отходил от тяжёлого наркоза. Не ожидал он такой атаки, не был готов к активному сопротивлению. В его представлении каждая женщина жила мечтой о браке.

Дома жена собирала чемоданы.

Видно день такой: возбуждение, агрессивное неприятие и прочие предвестники грозовых разрядов витали в воздухе.

— Поскучай тут без нас, Жилин, определись. Устала я. Ты со мной или как?

— Ещё одна революционерка! Сговорились что ли!

— Что ты сказал?

— Какого чёрта! Закопайте меня, что ли! Скажи Маринка, если сдохну, вот прямо сейчас, только честно — скучать, слёзы лить будешь?

— Себя пожалел? Ну-ну! Тебе не приходило в голову, что я давно всё про твои похождения знаю, что тоже страдаю? Терпела, ждала, надеялась, что одумаешься. Напрасно!

— Чего именно знаешь?

— Про то, что ты бабник, предатель, про Еву твою, гадину порочную…

— Вот как! Дальше что?

— Я и говорю — что дальше? Думай, решай.

— Никто мне не нужен. Слышишь — никто! Эта девочка так — несерьёзно. Невинная шалость. Разве предосудительно восхищаться совершенством?

Антон выдержал пристальный взгляд жены, — мы-то с тобой в тираж выходим, не на чего, так сказать, приятно посмотреть. Бывшие в употреблении. Вот!

Врал, паршивец: Марина в свои тридцать пять выглядела весьма привлекательной: чернобровая сероглазая смугляночка с точёным станом не одного его вдохновляла на сантименты. Антон, если честно, прямо сейчас с удовольствием отнёс бы её на супружеское ложе, чтобы снять стресс, если бы не эта нелепая разборка.

Он любил жену. Но совсем не так, как Еву, в которой обитало нечто, отчего напрочь сносило крышу.

Антон потерялся. Он одновременно был там, с любимой, и здесь, в семье.

“Нужно помириться” — вертелось в голове, что касалось обеих женщин, но Евы куда больше. Марина никуда не денется, будет цепляться до конца, тогда как у другой полно решимости расстаться.

Таких волевых, самоуверенных женщин он никогда прежде не встречал. На её воинственность и упрямство Антон натыкался не единожды. Сам от себя не ожидал, что готов терпеть и уступать, понять никак не мог — чем эта пигалица приворожила, как умудрялась накалять до предела атмосферу непредсказуемых встреч.

— Я отпуск взяла. У мамы поживём. Дети уже там.

— Отвезти?

— Не мешало бы.

— Может мы это… того?

— Тебе не совестно, Антон!

— А ты поищи безгрешных! Поклянись, что сама не изменяла.

Марина покраснела до кончиков волос, задышала часто-часто, — хам! Такой подлости от тебя не ожидала, — и в слёзы.

— Ну что ты, родная, — прижал жену к груди, — успокойся. Мы квиты.

— Идиот, придурок, ты что подумал! По себе судишь?

— Оступился, признаюсь. Это же не повод вот так сразу, — шептал, увлекаясь процессом соблазнения возбуждённый Антон, ласкающий языком мочку уха — самую чувствительную точку на теле супруги.

— Мариночка, как я соскучился по тебе. Забудь обиду. Ничего такого не было, только целомудренный флирт, игра. Тебя люблю, только тебя, — гипнотизировал её чувственный голос мужа, руки которого привычно извлекали изнутри сладкий отклик.

— Дети ждут. Антон. Зачем… это неправильно, подло…

Правильно, неправильно — какая разница, когда блаженство пронзает каждую клеточку. Затрепетала, заохала, выгибаясь дугой.

— Скажи, предатель, как дальше жить будем?

— Счастливо.

— А она? Трое в койке… не считая собаки. Выбирай, пока я добрая.

— Марин, а ведь ты так и не ответила… изменяла или нет.

— Отвези меня к маме. Неделя срок. Или — или.

— Пропадёшь ведь без меня.

— Поживём — увидим. О себе подумай.

Днём Антон исступлённо работал, старательно загружал мозг, чтобы не думать о своих женщинах. Почти удавалось. А вечера и ночи изнуряли.

Прежде необходимости загружать возбуждённые мысли в облачное пространство, озвучивать и оживлять виртуальные диалоги, не было, особенно последний год, заполненный до краёв трогательными моментами и чувственной лихорадкой, томительным предвкушением неизбежного счастливого будущего.

Ева исчезла, испарилась, оставив облако восхитительных воспоминаний и голограмму самой себя, с которой можно было флиртовать, спорить. Если бы не горькое послевкусие… не отсутствие перспективы, можно было бы переселиться в мир грёз, где заманчиво мерцали лунные блики, сливающиеся в экстазе с танцующими тенями, где свидания с Евой полны сладострастия и неги.

С Мариной в виртуальных феериях Антон встречался гораздо реже. Интимные страсти с женой в цветных иллюзиях больше походили на поединок соперников, на некую разновидность мести. Он входил в неё быстро, безжалостно, мощно, тогда как воображаемую Еву любил целомудренно, нежно, очень-очень долго, старательно и чутко добиваясь взаимности.