Вот только есть мне совсем не хотелось.

Я подержала над очагом одну лепешку, да и ту целиком не смогла одолеть. Сидела у огня, глядя в самую его сердцевину, в самую глубину самой себя.

Вереск был уже совсем близко. Минувшей ночью я видела его у границы степи. Опомниться не успеешь, как доберется до дома.

Как мы встретим друг друга? Каким я увижу его? Он здорово вытянулся вверх и раздался в плечах, но все еще мало походил на взрослого мужчину. Я с трудом представляла, как этот робкий ясноглазый молчун сумеет сделать тот шаг, который не решался сделать прежде. А мысль о том, чтобы брать дело в свои руки, давно уже не казалась мне привлекательной. Это было весело с Лианом, который, на самом деле, не хуже меня знал, что человеческое тело создано для радости и наслаждения. Это было забавно и с Вереском... но только один раз, когда я просто пыталась соблазнить смешного милого мальчика, а потом без сожалений оставить его где-то далеко позади.

Теперь я хотела иного. Хотела, чтобы этот мальчик сам показал, что он готов стать мужчиной.

Чутье подсказывало – просто ему не будет.

Да и мне тоже.

Ох, Айю...

Много, о чем я думала, глядя в огонь, но потом меня пронзила мысль, рядом с которой померкли все остальные.

Если Вереск выбрал меня в тот миг, когда впервые увидел... не он ли тогда определил мою судьбу? Не он ли, сам того не ведая, встал между мною и тем, кого я так любила тогда?

От этой мысли стало трудно дышать.

Я вскочила со своего места, на тряпичных ногах доползла до двери и вывалилась наружу. Колючий ветер тут же растрепал волосы, бросил пылью в лицо, ослепил.

«Нет! – отчаянно пыталась я убедить себя. – Вереск тут ни при чем! Он был тогда совсем ребенком, просто беспомощным калекой, на которого без слез не взглянешь. Не мог же этот убогий всерьез думать о том, чтобы связать жизнь с женщиной, беременной от того, кто привез его во дворец, кто забрал его из нищеты и бесконечного страдания?»

Это было невозможно. Совершенно невозможно.

И все же...

Я вспомнила рассказы Айны про Патрика и его жену. Про то, что он был когда-то безродным шутом, но посмел полюбить королеву... И королева стала его.

Я медленно осела на землю, закрыв лицо руками.

Что было бы, не привези Фарр с Лианом этих проклятых близнецов? Не было бы Ивы, которая сманила моего мужчину к себе. Не было бы Вереска, который выбрал меня.

Эти двое все разрушили – каждый по-своему.

Я поняла, что ненавижу их обоих.

Только Иву мне хотелось убить, а Вереска просто зацеловать до смерти.

В конце концов я нашла в себе силы встать и вернуться в теплый дом. Замерзла и выплакала все свои злые слезы. На смену им пришла звонкая пустота внутри, как после инжирной браги.

Я залезла на грубо сколоченный топчан, натянула на себя пропахшее полынным дымом одеяло и сжалась в комок.

Больше всего в этот миг мне хотелось, чтобы он оказался рядом. Чтобы дал мне укусить его – больно, глубоко, до крови. А потом обнял, укрыл всю целиком, как в том сне.

Чтобы рядом с ним я поняла – прошлое больше не имеет значения.

0

Степь – особое место, Любимая. И кочевники живут иначе, чем оседлые люди. Они подвластны течению времен года и следуют за своими стадами, снимаясь с места каждый сезон. Когда наступает зима, отходят к берегам нешироких рек, что густо исчертили эти земли. Ближе к лету устремляются туда, где тянутся широкие ровные пастбища. И как всякая перелетная птица находит дорогу в родные края, так и всякий аерд в конце весны возвращается на ту стоянку, где прошлым летом горели его костры.

Со спин вьючных лошадей снимаются упругие и крепкие рейчатые остовы тэнов, легко вгоняются в сырую после весенних дождей землю, обтягиваются войлоком и выделанной кожей. И дня не проходит, как посреди степи вырастает целое становище. Снова дымят костры, снова бегают подросшие за зиму дети, лают собаки, звенят голоса женщин и их посуды... Там, где еще недавно было совсем пусто, ярко вспыхивает жизнь во всех ее красках и обличиях.

И лишь шаман может позволить себе оставаться на одном месте, ибо не он идет за кем-то, но те, кому нужно идут за ним.

Когда возвращается аерд, к шаману в тот же вечер приходят самые старшие. Приносят дары и новости. Внемлют советам и узорам полынного дыма.

Так было и на краю того лета, когда вернулся Вереск. Вот только на другой день после старших явились в наше становище яркоглазые сыновья пастуха – искать своего друга. И сильно расстроились, не застав его в жилище шамана.

«Ждите», – сказал им Кайза.

«Ждите...» – отозвалось у меня в груди.

Право, был ли в этом мире хоть кто-то, кто бы ждал его сильнее, чем я?