Однако мои опасения не подтвердились. Вроде бы… Встретили почти радушно.

— Так вот ты какая, Изабель…. Проходи-проходи, — растянула губы в приветливую ниточку дама лет сорока с хвостиком. Это на вид. А по идее, ей должно быть больше, потому что у нее два своих хвостика в виде великовозрастных дочери и сына. Вадиму тридцать. А его сестре не знаю сколько, потому что дома наряжаться, как праздничная елка, может и тридцатилетняя прожигательница жизни, и юная девица, не обремененная заботами.

— Ну привет, родственница! Просто замечательно, что Вадим нашел тебя! — она одарила меня взглядом, в котором читалась такая радость, будто она всю жизнь мечтала породниться с нищенкой из провинции. Хотя то, как она потом напряженно поджала губы, давало повод усомниться в ее искренности.

— Меня зовут Ядвига Эрнестовна. Это моя дочь Элиночка. И с Валдисом ты уже сама познакомилась. Ами тебя проведет в твою комнату, отдохнешь с дороги. Через полчаса ужин. Поздновато, но вы же с дороги.

Ами оказалась домработницей — филиппинкой, которая широко и почтительно улыбнулась. Спасибо, что не сказала: «Моя белая госпожа!» Я знаю, одно время была повальная мода на такую экзотическую прислугу, потом вроде прошла. Странно, что такая современная дама не идет в ногу с трендами. И еще больше удивительно, что Вадима она назвала Валдисом. Наверно, его не очень радует свое имя, и он представляется Вадимом. Меня вот тоже в дрожь бросает от своего имени. Особенно в сочетании с отчеством.

— Андрей, отнеси вещи Изабеллы Ивановны наверх, — скомандовал Вадим то ли охраннику, то ли водителю. — Отдыхай, малыш, Ами тебя позовет.

Я пошла вслед за филиппинкой, и с каждый шагом понимала, что из одной ловушки я попала в другую. Каким-то шестым чувством я ощущала фальшивость этого радушия. Если бы Вадим поселил меня отдельно, было бы все нормально. А сейчас…

Ладно бы просто семья мужа. А здесь богатая семья мужа. И я не смогу даже что-то по дому помочь — есть и домработница, и скорей всего повар.

Зачем я согласилась? Черт бы с ним, с осуждением, с возможностью столкнуться с Платоном, с переселением! Зато я могла бы что-то делать! А что я буду здесь делать?

За неделю я готова была завыть от тоски, бездействия и страха за свое будущее и будущее того крохи, который получился так неожиданно и в таком негативе. Вадима я практически не видела.

Ами перед каждым приемом пищи, который происходил по расписанию, стучалась ко мне в комнату и с одинаковой улыбкой говорила:

— Кушать!

И, очевидно, для большей доходчивости, кивала головой.

Дежурные разговоры о погоде и планах на день за столом, в лучшем случае. Или же обсуждение светских мероприятий и знакомых, о которых я не имела ни малейшего представления. Вот как в светском обществе принято? Не сказав ни одного обидного слова дать почувствовать себя полным дном.

Но и в остальное время, свободное от совместного приема пищи, мне было не по себе. Даже днем здесь выйти некуда было. Коттеджный поселок далеко от города, и все жители до цивилизации добираются на автомобилях по специально проложенному шоссе. И соответственно, общественный транспорт здесь отсутствует по определению. Пойти прогуляться в лес — тоже не вариант. За поселком грязь непролазная. Весна есть весна.

Хотела уже просить Вадима, чтоб взял утром с собой на работу, и погулять по городу, пока он не закончит, но практически с ним не пересекалась.

На завтрак Вадим не спускался, и даже не всегда появлялся на ужин. Первые дня три я думала, что он уезжает рано и питается где-то в ресторанах — все-таки большой бизнес требует больших временных затрат. И приезжает так поздно, что не хочет меня будить. Это было логично.

Я лишний раз предпочитала по дому не слоняться, а наши комнаты были на разных этажах. Моя на втором и окнами во двор, его на первом, и окна смотрели в сторону улицы.

Однако подозрения закрались в мою голову, когда я столкнулась с Вадимом на пороге дома около шести часов вечера. Я возвращалась с «прогулки» по двору, благо территория была большой и ухоженной, а он выходил.

— Вадим? Ты вернулся и уже уезжаешь? — дрогнувшим голосом спросила я. Стало очень горько — был дома и не нашел минутки со мной хотя бы поговорить! Неужели не понимает, как мне одиноко?!

— Да, малыш, прости! Дела-дела!

Я верю практически всему, что мне говорят, потому что сама врать не умею. В смысле, верю человеку до тех пор, пока он явно не захочет сделать из меня дуру. У Вадима пока не расходилось слово с делом, поэтому и не могла заподозрить его в обмане. Но то, что он обо мне совсем забыл, не лезло ни в какие ворота.