– А брюнетки?
– встряла Маша.

– Брюнетки не надо, - отрезал пассажир.
– Мы сами брюнеты.

Когда выгрузились на рынке, он напомнил:

– Давай блондинку, только без обмана.

– Вот, - отец достал записную книжку, дал ему карандаш и продиктовал номер.
– Скажешь, от Семен Семеныча. По телефону лишнего не болтай, ясно? С ней отдельно рассчитаешься.

– Она Азербайджан уважает?

– Она всех уважает, кто платит.

Восточный человек расплатился за такси и за номер блондинки. Отец с Машей уехали.

– Зачем ему блондинка, пап?

– В кино сходить.

– А аборт?

– Что - аборт?

– Аборт она будет делать?

Девочка сидела в обнимку с клеткой. Попугай забился в угол, дремал. Они все ездили и ездили. Везли туристов с рюкзаками, инвалида на костылях, за ним семью: мать, отца и двух близнецов. Оба близнеца одинаковыми голосами выли на всю улицу. Высадив их, отец закурил, проехал немного и остановился возле винного магазина. У входа стояла толпа, ожидая конца обеденного перерыва. Такси зарулило во двор.

– Ты к Клавке?

– С чего ты взяла?

– Дядя Тихон сказал.

– Чем болтать, погуляй-ка вокруг машины, погляди, чтоб во двор никого не занесло. Я быстро. Отец исчез в двери, загроможденной по бокам пустыми коробками. Потом показался снова.

– Никто здесь не шастал?

– Никто!

Он вытащил из-за двери и, прижимая к животу, принес коробку. На ней было написано: "Брутто. Нетто".

– Брутто и Нетто - братья, пап?

– Да помолчи ты!

Он поставил коробку возле багажника и ударом кулака открыл замок.

– Ой, сколько огнетушителей!
– воскликнула Маша.
– Пять штук!

– Держи-ка!
– он дал ей в руки один и стал отвинчивать другой.

Сняв крышку, он опустил внутрь бутылку водки и снова завинтил.

– Секрет, - он первый раз за весь день рассмеялся.

– Какой же секрет?
– рассудительно сказала Маша.
– Пять банок дядя Тихон ночью реализует. Только зачем ему деньги? Ведь у него жены нет, ты сам говорил.

– Зато бабы есть, - сурово сказал отец.
– Это еще дороже.

– Почему дороже?

– Потому что их много, а он один, поняла?

– Поняла.

Потом они стояли на стоянке, и отец выкурил полпачки сигарет. Маша стала кашлять от дыма, и ей захотелось есть. Но отец ведь работает, попросишь - рассердится. Лучше потерпеть. И она стала кормить попугая. В машину никто не садился.

– Загораешь?
– к папе подошел шофер из соседнего такси.
– Дай-ка курнуть... Все норовят пешком пройти или в крайнем случае на трамвае, а деньги в чулок.

– Зачем в чулок?
– спросила Маша.

– Из чулка они не вываливаются, если не дырявый...

Шофер прикурил и отошел.

– Ну-ка подвинь свою клетку, - пробурчал отец.
– К лешему их всех, поехали!

3.

У шашлычной на Ленинградском проспекте теснилась очередь. Отец пробрался сквозь толпу, волоча за собой дочь, и пнул дверь. Гардеробщик, фуражка золотом, как папу увидел, сразу засов скинул.

– Лида в смене?

– Тама, куды она деется!

Маша цепко держала отца за карман куртки. В зале пахло дымом, шум стоял, как в бане. Если по ушам хлопать, получается музыка.

– Стой тут, с места ни-ни!

Отец исчез. Когда он вернулся, им сразу показали на столик в углу, возле раздачи. Ничего не спрашивая, официантка Лида принесла два шашлыка и бросила на стол пачку сигарет. У нее, как у Снегурочки, на черных волосах трепетал кружевной кокошник. Лида устало присела на край стула.

– Чо не заходишь?

– Работы по завязки.

– У, ее вечно по завязки, работы-то. И вся черная. Так и жизнь пролетит, как ворона. А радости не видать...

– Дак к тебе же Тихон зачастил!

– Ну и чо? Я ему полста в месяц плачу за то, что он меня сюда возит.

– А я, значит, дармовой?

– Венгерский офицер с женщин денег не берет. Может, мне с тобой интересней.

Вынув из кармана зеркальце и помаду, Лида взглянула на себя, обвела помадой губы. Приведя себя в порядок, придирчиво, но без ревности, оглядела Машу.

– Разрежь мне, - попросила девочка отца.

Он разрезал ей мясо мелкими кусками, отломил край булки.

– Чо, дома уже и не кормят? Нынче-то воскресенье...