Вошла мать и начала вытирать пол у них под ногами.

– О чем шепчетесь?

– Да вот, деньжат тебе привезли, чтобы утром перебиться. Завтра в парке аванс...

– Наконец-то сообразил, - удовлетворенно сказала мать.
– Можешь ведь заработать, когда хочешь. Все люди как люди, а ты?

Пошарив в кармане и подмигнув Машке, отец, как фокусник, вынул пару мятых червонцев. Потом, подумав, добавил к ним из другого кармана пятерку. Мать обтерла ладонь о халат, разгладила банкноты и подняла на отца глаза.

– И за это ты пахал целый день?
– она хотела прибавить еще что-то, обидное, но сдержалась.
– Что это у тебя под глазом?

– Подрался.

– Уж не в Домодедове ли опять? Не езди ты туда! Глаз чуть не выбили.

Он промолчал. Мать спрятала деньги в карман, смахнула с отцовского лба капли дождя.

– Зарплату сам завтра принесешь. Саньку посылать не буду.

В дверь позвонили. Вошла соседка Евдокия, проводница поезда "Москва Берлин". Евдокия привозила острый дефицит, а мать ей помогала сбывать: ездила по городу, сдавая вещи в комиссионки.

– Урожай собрала?
– спросила Евдокия.
– Давай!

– Сегодня ж воскресенье!
– удивился отец.

– Конец месяца, - пояснила она.
– Комки для плана открыты.

Мать принесла сумочку и вслух отсчитала двести двадцать пять рублей. Полста Евдокия шикарным жестом вернула матери обратно, за труды.

– Зайди потом, - довольная Евдокия упрятала деньги в лифчик.
– У меня кой-что еще есть в наличии. Только не сегодня: хахаль у меня нежданно сыскался. Сегодня причалит.

Нагловато подмигнув Маше, она исчезла.

– Сколько ты у нее заначила?
– спросил отец, когда дверь за Евдокией закрылась.

– Она ж квитанции проверить может. Но я одно ее платье узбекам на рынке спустила. Шестьдесят себе.

– Вот! И все жалуешься...

– А что ж - на тебя рассчитывать?

– У Евдокии хахаль новый, - сказала Маша.
– Участковый, младший лейтенант. У него жена была да сплыла.

– Все-то знаешь!
– проворчала мать.

– Евдокия же сама во дворе хвалилась. А мы с папкой, знаешь, где были? В шашлычной! Там соленый огурец дают, шикарный. Санька дома?

– Дома, дома. Где ж ему еще быть...

– Он попугая видел?

Клетку Санька вынес на кухню и поставил на стол. Попугай спал, поджав под себя одну ногу и зажмурившись. Санька опустился на колени перед табуреткой и наклеивал в альбом марки, ловко смазывая их языком.

– Видала?
– он показал на только что вынутые из конверта.
– Сегодня приобрел. Бабушка мне за четверку по физике деньжат дала. И у меня свои еще были...

Маша тоже опустилась на колени. Вот так марки! Большие, яркие, и на них звери. Таких даже в зоопарке не увидишь. Санька собирал марки со зверями, и Маша со зверями.

– Иностранные?

– А как же! Вот эти одинаковые, - ткнул пальцем Санька.
– Хотел в классе продать, но никто не раскошелился. Если хошь, бери.

Она сразу сгребла три марки.

– Ты мне за шесть штук была должна, - оставшиеся марки Санька засунул в конверт.
– Теперь, значит, за девять.

– А где ж я возьму?

– Где? Накопи денег и отдашь. У матери возьмешь на мороженое, так ты сливочное не покупай. Купи молочное, и останется. Поняла?

– Ясно! Берешь на сливочное, покупаешь молочное, и останется. А попугай у нас будет на кухне жить, да?

Все-таки глаза слипаются. Отец уже лежит на диване, тоже вот-вот заснет. Маша молча подходит к матери и просовывает ладошку в ее ладонь. Мать все понимает. Она ведет дочь сначала в ванную, подмывает ее, потом волочит в комнату. Раздевает, набрасывает на худенькое тельце ночную рубашку с розовыми цветами. Ставит рядом с буфетом раскладушку, укладывает Машу, укрывает одеялом, многозначительно взглянув на отца.

– Измучил ты ее вконец, - шепчет мать, на этот раз совсем не сердито.

До Маши сквозь сон едва долетают эти слова. Папа все-таки очень хороший: целый день катал ее на машине. Только на животе вечером не покатались. И официантка Лида хорошая: такой замечательный соленый огурец ели. Мама тоже хорошая. И попугай в клетке отличный. И Санька просто замечательный. Марки купил себе и три штуки мне продал. А деньги такие круглые-круглые. Берешь на сливочное, покупаешь молочное, и оста...

1969.