— Прости, ничего, что я… — встрепенулась Тата.

— Нет-нет, — поспешила заверить, но вышло излишне бурно. — Все нормально. Я оденусь и вернусь. Спасибо вам.

Нормально мне не было. Мир Эйдана сразу же доказал, насколько правильнее и роднее для ребенка. Но в душе все больше росло сопротивление. Да, Рон — оборотень, но лишь отчасти. Он и человек тоже. Эйдан говорил, что семейство Таты сильно замешано на человеческой крови, и это читалось во всем. Но и то, что они закрыты от людей — тоже. И у них есть на то причины, но мне они пока не близки.

Когда я спустилась уже в спортивном костюме, на столе был накрыт завтрак на всех, а Рон ползал по шкурам, яростно потроша ворсинки, попавшие ему в пальцы.

— Занят, — улыбнулась я.

— На какое-то время, — ответила мне улыбкой Тата, — а вообще он очень ручной.

Моя сползла с лица:

— Ручной? — задышала я чаще.

— Да, — кивнула она настороженно. — И это очень хорошо. Мы воспитываем сейчас детей в как можно большей близости со всеми членами семьи, чтобы наши гадкие гены не имели возможности прорасти. Медведей это не касается, но все равно я радуюсь, когда дети с таким удовольствием проводят время на руках.

— А обычно не так?

Я едва не задохнулась от стыда. Снова надумываю себе черт-те-что, не разобравшись.

— Мое племя обычно без мам растит детей в общих яслях. И это не делает их характер лучше. Они откровенно дичают…

— Интересно, а у медвежат много отличий? — Я отодвинула стул, усаживаясь так, чтобы видеть Рона.

— Достаточно. Изначально медведи — самая крепкая генная мутация. Человеческая часть в них доминирует. Считается, что они планировались кем-то вроде лидеров. Чистокровные волки интуитивно их очень боятся…

Я слушала, позабыв о завтраке. А Тата продолжала:

— …Мы изучаем самих себя. И это было неизбежно, потому что человеческая пытливость свойственна нам в полной мере. Но исследовательский отдел в Варлоу Вэллей не очень большой. Пока что ищем варианты сотрудничества с другими центрами. — Тата опустила взгляд, притягивая чашку.

— Как Кай? — позволила я себе поинтересоваться, запоздало понимая, что последний ее грустный взгляд был о нем.

Когда я случайно увидела, как он вчера оборачивался на террасе, показалось, что я в каком-то фильме ужасов. И дело не в том, что я видела только, как оборачивался Рон. Кай оборачивался сначала в какой-то уродливый скелет, обтянутый мышцами и розовой кожей. Даже Эйдан смотрел на это с застывшим лицом. Кай явно мучился.

— Нормально, — улыбнулась грустно Тата. — Мы позавтракаем и оставим тебя в покое.

— Вы совсем меня не беспокоите, — вскинулась я, чувствуя, как горят щеки.

— Просто ты столько времени жила одна. Не переживай, все нормально. Я оставлю тебе номер, сможешь позвонить в любое время, если что-то понадобится. Поэтому чувствуй себя спокойно. — И Тата коротко сжала мое запястье. — Эйдан оставил новую карту для твоего мобильного на столе, — указала взглядом на край разделочного стола.

Проследив ее взгляд, я обнаружила записку, придавленную моим телефоном.

— Во сколько он уехал? — перевела я взгляд на Уилла.

— Ночью.

— Если что-то случится…

— Я дам тебе знать, обещаю.

— Спасибо, — совсем стушевалась я, переводя взгляд на сына.

Рон беззаботно исследовал новую интересную поверхность, зарываясь в нее носом.

— Вы с Эйданом очень похожи, — вдруг сказала Тата. — Оба сами по себе.

Я подняла на нее взгляд, понимая, что она сейчас обозначила главную нашу проблему. Эйдан вчера сказал, что ему все равно на мое мнение. И хотя я видела, что это не так, было неприятно.

Когда Тата с Уиллом ушли, я обнаружила, что меня по-прежнему охраняют — во дворе остался знакомый мужчина, которого не раз видел в саду дома в Смиртоне.

— Вот так, — вернулась я к Рону с террасы. — Эй, ты вообще мне собираешься помогать? Куда молоко будем девать?

Уговаривать дважды не пришлось, и Рон как ни в чем не бывало принялся есть. Мы удобно устроились в кресле перед немым камином. Душу наполнило тоской. Хотелось съежиться на этом кресле и никуда не выходить, пока Эйдан не вернется.

В этом доме мне не было также солнечно и легко, как в том, что остался в Смиртоне. Здесь тишина больше напоминала настороженное затишье. Я говорила Эйдану, что мне нравится его дом. Но, наверное, это было не так. Или без Эйдана тут было слишком пусто.

Я поднялась с Роном и вышла на террасу, скидывая с себя давящее одиночество. На улице было тихо и пахло соснами, пол уже припорошило порцией сухих иголок. В чаще слышались трели птиц… и ничто не предвещало звонка, который вдруг разорвал эту тишину. Рон встрепенулся в перевязи, а я вытаращилась на имя абонента, не в силах нажать на кнопку ответа и прекратить мучения старенького аппарата.