Амалия хочет возразить мыши, что на рояле нельзя играть в перчатках, однако мышь в обнимку с инструментом пускается в пляс.

– А-ма… АМАЛИЯ!

Нет, это просто ужасно. Конечно, океан видел корабли Дрейка, Колумба и Магеллана… но зачем же так вопить?

– Амалия, проснитесь, проснитесь!

Но проснуться невозможно. Невозможно даже разлепить веки – к каждому из них словно привесили пудовую гирю.

– Амалия! Кузина! Очнитесь, умоляю вас!

Нет, это сон, это сон… Волны… волны…

– Амалия, черт вас дери! – океан говорит рассерженно.

– Мышь играет на рояле, – бормочет Амалия.

– А? – Океан, похоже, растерялся.

– Это все беременность, – произносит где-то в вышине над нею неуверенный голос. Голос, как две капли воды похожий на голос миссис Рейнольдс.

– Бере… – Океан выходит из берегов, захлебывается гневом. – Если вы еще раз при мне произнесете это слово…

– Не надо так орать… – слабо возражает Амалия и с гигантским усилием открывает глаза.

Все плывет. Пятна… пятна…

– Мы тонем? – спрашивает Амалия с любопытством.

– Какое там, – грохочет океан где-то совсем рядом. – Гораздо хуже… Амалия! Не смейте закрывать глаза!

Ужас, до чего хочется спать. Амалия сладко зевает. Нет, это не океан… это всего-навсего кузен Рудольф.

– Амалия! – рявкает он. – Вставайте!

– Женщины и дети в первую очередь? – бормочет она в полусне, пытаясь понять, что происходит. – Да что такое?

Лицо Рудольфа – все в красных пятнах, миссис Рейнольдс смотрит на нее умоляюще. Но тут подбегает кто-то маленький, и в нос ей ударяет острый запах нашатыря.

– Вот… Лучшее средство, чтобы прийти в себя, – говорит Ортега, держа флакон у лица Амалии.

Амалия подскакивает, едва не выбив склянку из рук почтенного эскулапа. Из глаз ее текут слезы. Дело в том, что у нее довольно тонкое обоняние, и поэтому нашатырное благоухание для нее все равно что удар дубинкой.

– Видите, – говорит Ортега довольно, – теперь мадам будет в полном порядке.

Амалия яростно чихает и начинает лихорадочно соображать. Никакой мыши-пианистки, конечно, не было, все это сон. Она лежит в своей постели в каюте номер семнадцать. Но Рудольф? Зачем тут Рудольф? И миссис Рейнольдс? И почему так пахнет палеными перьями?

– Что случилось? – спрашивает девушка. – Что такое?

Рудольф не удостаивает ее ответом, а сразу же обрушивается на маленького доктора:

– Вы мерзавец! Держите свои склянки у всех на виду, нас с моей кузиной чуть не отравили вашими дрянными ядами!

– Это не яд, – протестует маленький доктор, – а всего лишь снотворное, очень хорошее снотворное.

– Кому вы его давали?

– Никому, клянусь вам! Его украли!

– Допустим, я вам верю, – неохотно прорычал Рудольф. – Но кто…

Он обернулся к Амалии, которая, сидя в постели, яростно терла кулаками глаза, и заговорил с ней по-немецки:

– Простите, кузина, за этот бедлам. Вы… как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – сказала Амалия, удивленно вскидывая тонкие высокие брови. – А в чем дело, собственно? И почему, – она наморщила носик, – так несет жжеными перьями?

– Это я, – объяснила миссис Рейнольдс, – пыталась привести вас в чувство.

– Нас с вами, – горько сказал Рудольф, – усыпили дрянью, которую этот… – он так сверкнул глазами на маленького доктора, что тот почел за благо исчезнуть поскорее из каюты, – …сеньор возит с собой. Меня еле-еле добудились в одиннадцать, а вы… Я уж боялся, что вы никогда не проснетесь.

Амалия подскочила на месте.

– Картина! – простонала она.

Рудольф поник головой.

– Именно картина, – признался он. Горькие складки легли у его губ. – «Леда» похищена.

– А… а… – Амалия с удивительным проворством сбросила одеяло и, как была, в ночной рубашке спрыгнула с постели.

Она сразу же заметила, что в ее вещах кто-то рылся. Холсты были извлечены из футляра и перепутаны: Грез закатился за комод, «Одалиска» лежала на ковре лицевой стороной вниз. Амалия подобрала ее, достала из-за комода упавший туда холст и пересчитала имеющиеся в наличии картины. Боттичелли… Арчимбольдо… Портрет Валерии Висконти… Картина Себастьяна Секунда по-прежнему висела на стене, но маленький портрет женщины работы Тициана с подписью художника исчез бесследно. Амалия побледнела.

– Кузен, у меня украли Тициана, – хрипло сказала она.

– Не плачьте, – попросил Рудольф. – Рафаэля они не нашли, и я с радостью отдам его вам.

– Боже! Голая женщина! – заголосила миссис Рейнольдс, только что увидевшая «Одалиску». – Какое бесстыдство!

– Это не женщина, мадам, а картина, – с достоинством отозвалась Амалия.

– Чудовищно! – взвыла гадалка. – Совсем без одежды, совсем! Невероятно!

Рудольф сделал пальцами такое движение, словно намеревался схватить почтенную австралийку за горло. Амалия поняла, что необходимо срочно вмешаться.