Шаги за спиной не испугали, легко догадаться — кто это… Не нужно оборачиваться, смотреть, вслушиваться в поступь. Юля всегда безошибочно узнавала, когда в одном помещении с ней находился Юрий Борисович.

Как и обещал, он ни словом, ни делом не дал понять, что помнит о давнишнем разговоре. Их отношения можно было бы назвать рабочими, взаимодействием врача и пациента. Однажды, почувствовав недомогание, спросив папу, к кому лучше обратиться, она услышала знакомое имя. Отбросив ложный стыд, Юля попросила Юрия Борисовича уделить ей внимание. Отныне, раз в полгода она поднималась на этаж гинекологии, чтобы убедиться, что с ней все хорошо. Знала: если результаты обследований окажутся неспокойными, Юрий Борисович непременно сообщит. Случалось, что закрутившись между домом и работой, она пропускала время планового осмотра, тогда Юрий Борисович при случае или даже специально набрав местный номер, в полушутливой форме напоминал о «месте встречи, которую изменить и отменить нельзя».

Эти приемы были, пожалуй, единственным временем, когда она не ощущала движение воздуха, когда она находилась в одном помещении с Юрием. Ему не нужно было говорить с ней, смотреть в её сторону, дышать одним воздухом.

Порой достаточно резкого осознания, что он в это же время в одном здании с ней. Иногда она забывала об этом на месяцы, но, столкнувшись внезапно в лифте, молча кивнув в ответ на такой же безликий кивок, остро понимала, что единственное ее желание сейчас, прямо на этом месте — прижаться спиной к Юрию Борисовичу, зажмурив глаза. Всего-то на пару жалких минут.

Сейчас странное желание Юли сбывалось. Она почувствовала за спиной тепло, к которому потянулась, потом ощутила мужской вздох. Одна рука Юрия Борисовича, обхватив ее плечи, с силой прижала к крепкому телу, другая, пристроив ее затылок на плечо, аккуратно гладила по лицу, слегка надавливая на сведенные мышцы — даря тем самым успокоение.

— Мы не боги… — сказал Юрий Борисович совсем тихо, на ухо, словно по секрету.

— Я знаю, — согласилась Юля. Врачи — действительно не боги. Иногда они могут помочь, иногда — нет.

— Отпусти, — велел Юрий Борисович. — Отпусти, Юль.

— Не могу… — простонала Юля. Почему, почему никто, никогда не говорил, что потеря пациента — невыносимая боль! Привыкнуть… нужно привыкнуть. Принять, смириться, очерстветь. Возможно ли?

Юрий Борисович продолжал удерживать плечи Юли, прижимать к себе. Постепенно она начала ощущать, что мышцы расслабляются, принося невыносимую ломоту — настолько оказались скованы.

После того, давнего разговора с Юрием Борисовичем, Юля проплакала не меньше двух часов, и в конце концов заснула, так и не выйдя к гостям, а на следующее утро решила последовать совету — сходить к священнику.

Настоятель узнал бывшую ученицу воскресной школы, они долго разговаривали, разбирая заново то, о чем когда-то беседовали на занятиях. Она не встретила осуждения, скорей понимание. Ей многое было непонятно в брошюре «ценности христианской семьи», но из пункта в пункт, после приободряющих разговоров и на редкость деликатных советов, сумбур и паника в голове Юли начали утихать. Договорившись о следующей встрече через неделю, она приехала домой, к мужу.

К мужу, который всё так же сухо разговаривал и раздраженно отводил взгляд. Через неделю еще один разговор с отцом Кириллом принёс толику успокоения и надежды, но, оказавшись наедине с мужем, Юля теряла веру, надежду на лучшее, та попросту растворялась, как зыбкий слой акварели в воде.

Отец Кирилл сказал, что вера и брак — работа души, но, было похоже, что у Юлиной души не оставалось сил. Она просто гибла под спудом чего-то тёмного, отчаянного. Вера в лучшее захлебывалась в отстраненным взгляде Симона, в беззвучных слезах самой Юли, в молчаливой поддержке Адель, когда она забирала Кима к себе в комнату в надежде, что молодые всё же поговорят.

Симон молчал… на ночь он ложился раньше, отворачивался к стене и не спал. Юля могла точно сказать — он не спал. Не занимался с ней любовью, не целовал, даже в шутливой форме, словно захлопнул дверь перед лицом Юли.

Лишь однажды она подумала, что вот-вот всё должно измениться, ночью Симон вдруг притянул к себе Юлю и со словами: «Как же больно тебя любить, маленький», целовал долго, до исступления. Она отдавалась этим поцелуям, плыла за ними, вибрировала. Но утром всё было, как в обычный выходной Юлии. Симон, встав раньше, собрал Кима на прогулку и со словами: «Спи, маленький, на тебе лица нет», ушёл на полдня.

Юля начинала злиться. «Спи, маленький». «Нет лица». Как будто она может спать, или у неё появятся силы, если все её существо съедала боль, чувство вины, неопределенности, страха.

Она подскочила, быстро собралась, проигнорировала макияж, добралась на такси до областной больницы — невиданная роскошь, — и на одном дыхании поднялась в отделение гинекологии. Проскочила мимо кабинеты папы сразу в ординаторскую, где слева от входа стоял стол Юрий Борисовича.

Всё, что он сказал, увидев запыхавшуюся Юлю:

— Присаживайся.

Юле не пришлось озвучивать, зачем она пришла. В молчании сидела на стуле, пока Юрий Борисович в белом халате поверх хирургического костюма, заглянув в толстый блокнот, переписал нужные ей координаты и молча протянул.