Вокруг него, как и всегда, послышались вопли паники: «Он слишком быстр», «демон во плоти», «чудовище», и так далее и тому подобное.

«Это не я быстр, это вы медленны, точно сонные мухи». — Парирование, подсечка, короткий укол подмышку идиота, не надевшего кольчугу под пластинчатый доспех. — «Сонные, разожравшиеся, забывшие слова истины мухи». — Принять удар на щит, ткнуть саблей в ответ, второму — по зубам, перехватить руку с топором, этим же топором — ему по шлему. — «Ну да ничего, я заставлю вас вспомнить, что такое — быть лиоссцем»!

Топор — в спину убегавшего, ибо показать спину на поле боя — преступление перед живыми и мертвыми, еще одному — подсечь ноги, затем — отскочить в сторону, пнуть его приятеля в пах.

«Да, сражайтесь, бейтесь во славу своего господина, дайте мне достойную схватку»! — Уклониться еще от одной атаки. — «Ха, слишком сильно вытянул руку вперед — видимо, она тебе не нужна». — Свист сабли, разрубающей воздух, плоть, сухожилия и кость, сладостный вопль покалеченного врага.

Шаг вперед — и острие сабли вонзается в лицо первого противника.

«Вперед, вперед, вперед»!

Гайшшар ликовал, и очень хотел, чтобы окружающие также разделяли его радость, пусть даже и в последний раз в своей жизни. Он хохотал и пел, с ног до головы залитый кровью, он рубил и колол, отражал атаки, уклонялся, бил и пинал, кусал и рвал зубами. И он был счастлив.

О Великие Древние, как же он был счастлив в этот миг!

А затем все неожиданно кончилось. Гайшшар, сжимая окровавленную саблю, перешагнул через очередного противника и вдруг понял, что врагов больше нет. Перед ним находился роскошный шатер, возле которого по какой-то странной причине не осталось ни одного телохранителя.

«И как это понимать»? — в его утомленном мозгу промелькнула короткая, но недобрая мысль. — «Куда все делись»?

Он оглянулся на просеку из трупов, оставленную позади. На многочисленных бойцов в одеждах его цветов, схлестнувшихся с последними защитниками своего противника. На хаос битвы, в которой потерялось какое-либо подобие строя, управления и здравого смысла вообще, и только теперь понял — у врага не осталось телохранителей, потому что он уже всех их убил.

Осклабившись, Гайшшар поднял с тела одного из ближайших мертвецов кинжал, который при случае можно будет метнуть — мало ли что — и, откинув полог шатра острием сабли, вошел внутрь. Туда, где в темноте съежилась тучная, ненавистная до кончиков пальцев, и до боли знакомая фигура.

Он вошел творить историю.

Шахрион одновременно старался не заснуть, не испепелить кого-нибудь особенно болтливого, и не начать творить безумства. Последние десять минут, например, ему очень хотелось танцевать на столе.

Этот день выдался на удивление тяжелым и паскудным — императора обуревали самые разнообразные чувства, в голове туманилось и постоянно лезли непрошеные мысли. Очень хотелось кого-нибудь убить и запытать, причем именно в такой последовательности.

Короче говоря, сегодня Тень разошлась не на шутку и Шахрион искренне боялся, как бы не повторилась Наиргонская трагедия. Конечно, в Найрате — последней точке путешествия на запад, которую он достиг только прошлым утром — были приняты прямо-таки беспрецедентные меры безопасности, но император понимал — одного маленького эксцесса хватит, чтобы все на мили вокруг окрасилось алым.

«Алые стены»… — невпопад подумал он, пропуская мимо ушей очередную здравницу в его честь, — «это очень красиво. И назидательно. Да, очень красиво и назидательно! Просто отлично»!

А бубнеж продолжался и продолжался, продолжался и продолжался, продолжался и…

Сознание начало медленно ускользать, и император с ужасом понял: еще пара секунд, и он потеряет контроль над телом. И хорошо, если просто замрет, уставившись стеклянным взором куда-то вдаль. А если нет? Что будет, если он захочет убить и сожрать всех присутствующих в зале?

Черный Властелин начал бороться, но вдруг осознал, что безнадежно проигрывает. Шахрион не мог сказать, чем же именно этот день так отличался от предыдущих, но Тень сегодня была поразительно активна. Да, она не приставала с болтовней, но этого теперь ей и не требовалось. Проклятая тварь с каждым разом все сильнее и сильнее пробовала на вкус его волю и, кажется, решила выйти на свет в самый неподходящий момент.

Неожиданно двери распахнулись и Шахрион, увидев вошедшего, а точнее — вошедшую, испытал самое настоящее облегчение. В зал вступила Тартионна, одетая в дорожное платье.

С какой целью жена взяла грифона — а иного способа быстро попасть на западную границу Империи не существовало — Шахрион не представлял, потому как буквально вчера общался с супругой посредством тириомаля, и та не сообщала о желании навестить мужа. А потому, ее появление могло означать лишь одно: произошло нечто из ряда вон выходящее, более важное даже, чем недавнее покушение.