Улыбается. Интересно, его восхищает или бесит моя наглость? Наверное, всего понемногу. Я жду, сердце колотится бешено. Думаю о том, что он может просто вышвырнуть меня на улицу и никогда больше не впустить. И никто ему не указ, и ничего я сделать не смогу.

— Хорошо, — вдруг соглашается он.

Эту ночь, последнюю здесь, не выпускаю Дашку из рук. Кажется, что оторвать от меня ребёнка можно только с мясом. Она спит, я на неё смотрю. Моя девочка, моя дочь. Я бы смогла жить, зная, что больно будет только мне, моя боль — ничто. Но при мысли о том, что она будет плакать и скучать по мне, отказываясь есть, в стенах дома, который видел уже смерть моего ребёнка, снова выть хочется. Я не хочу, чтобы моя Даша плакала. Ни одной, долбаной, минуты. Если потребуется, я ради этого переверну всю эту планету.

Дашка понимает все едва открыв глаза утром.

— Ты уйдёшь, да? — тихо спрашивает она.

Смотрит на меня отцовскими глазами. В них не слезинки, они такие сухие, что страшно, кажется, вот-вот пойдут трещинами.

— Да, — соглашаюсь глотая слезы. — Но я приду к тебе, он обещал.

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

Прижимается ко мне, обвивает всем маленьким телом, словно желая вернуться в чрево, в котором её не было никогда…

— Милая, — говорю я. — Я люблю тебя больше жизни. Но мир жесток, с этим придётся смириться. Как с тем, что Шахов твой папа. И что тебе придётся остаться здесь. Будь сильной ради меня, малышка, я ради тебя буду.

Теперь плачет. С ней плачу я.

— Кушай пожалуйста, — прошу я. — Умоляю, только кушай. И жди меня, я вернусь к тебе обещаю.

— Мне даже котлеты твои больше нравятся, чем то, что тут, — всхлипывает Дашка и я улыбаюсь сквозь слезы.

Вечером я выхожу за ворота, которые были так не гостеприимны ко мне. Думала снова пойду до остановки пешком, но мужчина, который когда-то выбросил меня на дорогу, словно ненужную, надоевшую собаку, довозит меня прямо до моей квартиры. Здесь меня тоже ничего не держит. Вещей почти нет, беру необходимый минимум. Смотрю в интернете, как добраться до нужного мне места. Я выеду уже этой ночью.

— Я все смогу, — спокойно говорю я. — Я не детектив Шахова. Я мать.

Легче не становится, но вдруг вспоминается дедушка. Как он гладил по таким же светлым, как у погибшей Анютки хвостикам с бантами и ласково говорил — упертая ты у меня Олька… Далеко пойдёшь.

И решила — пойду. Так далеко, как это будет нужно, если будет нужно, то босиком. Но к своей дочери вернусь и Шахов подавится своей правдой.

Малышка оккупировала подоконник в тот же момент, как Ольга ушла. Наверное, смотрела бы вслед, но её окна выходили не на подьездную аллею, а на сад. Ходить же по дому она опасалась, смелея только когда Ольга была рядом.

Я не то, чтобы не верил, в то, что Ольга добудет эту правду, которая мне так и не далась. Скорее испытывал любопытство, сможет она или нет. А ещё размышлял о том, что мы не предохранялись. Её натиск был таким стремительным и отчаянным, что просто обезоружил меня. Да и не хотелось отрываться от её тела. А вот саму Ольгу, неожиданно для самого себя, хотелось. И снова хотелось, да только в глазах поутру — колючки. Словно не было ничего. Но и потерянную невинность она изображать не стала, делать оскорбленный вид. То, что случилось ночью, просто случилось, она относилась к этому, как к факту. Спокойно и беспристрастно. Это мне импонировало.

А если она забеременеет? Я не хотел детей больше. Мне не нужен сын, чтобы передать ему фамилию и наследство — мне вполне достаточно дочери. Но поневоле становилось интересно, каково это, когда у твоего ребёнка такая вот мать, которая может ночевать ради малыша в сугробе, которая бросится на матерого мужика впятеро сильнее её, которая…ничего не боится. Потому что Настя была, и есть наверное, фарфоровой статуэткой, которую нужно было ставить на полку и сдувать с неё пылинки. Она была хорошей мамой, но излишне мягкой. Она была…просто самой нежностью. И все.

Вечером Даша, черт, в моей голове это все же произошло, слезла таки с окна. Видимо, обещание, что мать вернётся, сыграло свою роль. На няню внимания особо не обращала, но немного поела, и то хорошо. Ревела, ревела, потом уснула.

— Ты будешь завтракать со мной, — сообщил я ей утром. — Как последние дни.

— Тогда была мама, — упрямо возразила она.

Вздохнул — терпение. Благодаря Ольге она хоть немного освоилась в моем доме.

— Она сказала тебе, что я и правда твой папа?

— Да.

И короткий взгляд насыщенно-голубых глаз из под ресниц. Изучающий взгляд. Горжусь своей дочерью и, пожалуй тем, как её воспитала Ольга. Как маленького бойца, сильного и упрямого.

— И как ты к этому относишься?

— Идемте есть.

Ушла от ответа. В столовую шла впереди меня, маленькая, но несломленная. Села очень далеко от меня, подавил улыбку. Кашу ковыряет, вздыхает. Я то на часы смотрю — совещание по предстоящей сделке скоро, то на неё. Гляжу — глаза заблестели, заморгала часто-часто, наверное, подумала о чем нибудь грустном.