Поднимается с пола молча. Уходит, как пришла — нагой. Я лежу некоторое время и думаю. А потом делаю то, что давно собирался и никак не мог. Звоню. Ночь, но трубку берут почти сразу.

— Да?

— Настя… я нашёл нашу дочь. Я вернул её домой.

Мне не стыдно за то, что я сделала ночью, Бог мой, стыд это такая малость, такая глупость, такая ерунда. Ночью принимаю душ — не могу лечь к ребёнку в постель когда ещё пахну им. Трусь мочалкой медленно, тщательно. Не думаю.

Когда была моложе очень читать любила, сейчас на это просто нет времени. Так вот, одна из моих любимых героинь говорила — не буду думать об этом сегодня. Подумаю завтра. Это — великая мудрость. Нужно отодвигать мысли по максимуму, чтобы не накрыло снежной лавиной, не разорвало. Прижимаюсь к сонной Дашке. Обнимаю едва-едва, не разбудить бы.

— Ты уходила, — шепчет она.

— Просто в туалет, — привычно лгу я. — Спи зайка.

Она засыпает, а я ещё долго слушаю её дыхание. Утром просыпаюсь первой, но Дашка, моя засоня, которую так сложно было в садик разбудить, вскакивает сразу за мной. Она боится выпустить меня из виду. Боится, что я уйду и не вернусь больше, и этот её страх меня убивает. Я хочу, чтобы моя смелая малышка, с глазами моего врага, не боялась вообще ничего. Я хочу, чтобы она была счастливой.

Завтракаем все вместе, молча. Дашка то на меня смотрит, то на Шахова, но послушно ест.

— В садик хочется, — вдруг вздыхает она.

А мне хочется в нашу прошлую бесприютную, но такую счастливую жизнь. Шахов уезжает вскоре после завтрака и становится немного легче дышать. Наверное, зря я сделала это ночью. Зря хваталась за него судорожно, как утопающий за соломинку, обнимала его руками и ногами, отдавалась молча и яростно, так, словно в последний раз в жизни.

Мы были в игровой, когда он вернулся. Лежали на полу и читали книгу, пленники этого роскошного дома. Я пленница добровольная, думаю Шахов был бы просто счастлив если бы я убралась из его жизни раз и навсегда. Но я не могу позволить себе сдаться. Я сильная, я справлюсь, не раз справлялась. Шахов показался в открытых дверях и я сразу поняла — есть результаты.

Я не могла себе лгать больше. Я знала, что результаты эти покажут. Но Господи, как я надеялась, что анализы будут делать долго. Долго-долго. Настолько, что Дашка бы выросла, и тоже стала сильной, смогла принять правду, которая больше похожа на эпизод из слезоточивого сериала — ведь в жизни так не бывает.

Молча поднялась и собралась идти за ним, как Дашка поймала меня за руку, совершенно игнорируя няню.

— С тобой пойду, — сказала она твёрдо.

— Я не выгоню её, — обещал Шахов. — Она к тебе вернётся.

Я мысленно добавила — сейчас. А что будет завтра, или даже вечером одному Шахову известно. Я поцеловала Дашку и пошла за ним, в его кабинет. Он сел, плеснул себе янтарной жидкости из графина в бокал, в котором уже мерцали влажно кубики льда. Предложил мне, но я отказалась.

— Это так? — спросила я.

— Да, — коротко согласился он. — Всё так, как я и говорил. Ольга, я не отдам вам свою дочь, вы же это понимаете. Но вы можете снизить по минимуму стресс, который она переживает, поговорить с ней, пусть ест хотя бы…

Я не слышала его больше. Покачиваясь вышла из кабинета. Мне бы набраться сил, хоть немного, хоть капельку. К Дашке в таком виде идти нельзя, нужно выиграть несколько минут, прийти в себя хоть немного, забиться в нору, перевести дыхание.

Ноги сами ведут меня туда. В комнату девочки, которую я не знала, не умела любить, и которая была моей дочерью. Она была истиной, с которой мне предстояло смириться, сжиться. Вошла, осторожно прикрыла за собой дверь, потом упала на пол, больно ударившись, завыла. Пусть слышат, пусть камеры, мне все равно, главное, чтобы Дашка этого не слышала. Вою, не в силах заплакать по человечески, долго. Затем встаю, начинаю открывать шкафы. В них аккуратно сложные детские вещи. Достаю их по очереди, прижимаю к лицу, вдыхаю запах. Они не пахнут ничем, они давно уже тут лежат. Едва заметный аромат кондиционера для детского белья. А я зверею от невозможности узнать, как пах мой ребёнок. Ярость застилает глаза, начинаю просто разбрасыть вещи по комнате. О, они очень красивы эти платья, что висят в ряд на плечиках. У Даши таких не было, они слишком дорогие, и мне почему-то становится обидно за неё. А затем — стыдно за такие мысли.

— Прости, — шепчу я девочке, которая меня не услышит никогда. — Прости, но я не могу перестать её любить. Я люблю её так, как любила бы тебя, будь у меня такая возможность…

Надо брать себя в руки. Я хочу уйти не оглядываясь, но не могу оборачиваюсь и смотрю на детскую фотографию. Вернусь, говорю себе. И ради той дочери, которой у меня никогда не было, и ради той, что есть. Ибо Дашка есть, и она моя дочь, чтобы Шахов не говорил.

Решительным шагом возвращаюсь в его кабинет. Вхожу без стука. Уровень алкоголя в его бокале остался почти таким же, это и хорошо, и плохо. Мне нужен его ясный ум, но была надежда, что алкоголь сделает его добрее. Ложь, такого ничто не растопит.

— Вы сказали, что позволите мне видеть её, если я добуду вам правду.

Усмехнулся. Откинулся назад в кресле, смотрит на меня с прищуром. Кресло отодвинуто от стола, поэтому я вижу чуть раздвинутые крепкие мужские ноги, выпуклость, обтянутую тканью брюк, поневоле вспоминая то, что было этой ночью. И Шахов об этом думает, зря я все же…

— И как вы сделаете это, Ольга? — спрашивает он. — Там работали мои люди. Медицинский персонал прогоняли через детектор лжи. Вы не сможете.

— Смогу, — заносчиво отвечаю я. — Я многое могу, поверьте. Я вернусь к вам с этой идиотской правдой, и вы позволите мне быть рядом с дочерью. А ещё вы пойдёте и скажете ей, что я уеду, но вернусь.