– Увезем детей на улицу Сент-Круа, - предложила сноха.
– Там не так на виду.

– В самом деле,- согласился Буссардель и вдруг почти весело воскликнул: - Уедемте в "Террасу"!

Из всех земельных участков, которые были им куплены в Монсо и в ожидании будущих прибыльных операций сданы в аренду крестьянам, он приспособил для своего пользования только один клочок: находившийся там крестьянский дом подправили, сверху украсили его большой террасой с балюстрадой, откуда виден был весь Париж. Владение это так и называлось "Терраса". В погожие дни туда нередко возили детей.

– В "Террасу"? Отлично!
– сказала Теодорина.- Роза, Жозефа, оденьте детей потеплее, возьмите для каждого смену белья и платья: я не знаю, когда мы оттуда вернемся. Сколько нас? Одиннадцать, не считая прислуги. Значит, нужно запрячь лошадей в мою берлину. Пусть запрягают. Надо воспользоваться затишьем, выехать со двора и свернуть в переулок, где у нас стоят две кареты. Я возьму с собой только женщин,- сказала она слугам.- Мужчины останутся стеречь дом.

– Я останусь,- сказал Буссардель.

– Нет уж, извините! Вы поедете со мной. А если вы останетесь, то и я с вами останусь. Надеюсь, вы не захотите разлучить меня с детьми?

Буссардель, уставившись в пол, задумался. Он разговаривал со снохой один на один, все остальные были заняты сборами. Город по-прежнему грозно рокотал. Теодорина ласково сказала:

– Мы ничего не можем сделать ни для Фердинанда, ни для Луи. Одна надежда на бога!.. Но маленькие наши, - и она подняла руку, указывая на дверь в соседние комнаты...
– Малыши эти... Ведь они тоже ваша кровь, нужно укрыть их в безопасном месте.

– Постарайся разыскать моих сыновей, - сказал Буссардель груму, подававшему ему пальто.
– Скажи им, что мы уехали в "Террасу". Я тебя отблагодарю за усердие.

В темном переулке Теодорина, пожелавшая сесть в экипаж последней, усадила всех своих малышей и прислугу, помогла взобраться тете Лилине, сама захлопнула дверцу кареты Лоры, захлопнула дверцу и своей берлины. Поставив ногу на подножку второй кареты, которая должна была замыкать поезд и в которой уже сидел свекор, она дала наставления трем кучерам:

– Осторожнее. Не вздумайте гнать лошадей вскачь! Если встретятся эти безумные да вы врежетесь в толпу, нас на клочки разорвут. Увидите сборище, объезжайте, сворачивайте на другие улицы, пробирайтесь. Ну, едем.

Она села наконец, закрыла дверцу, но тотчас опустила в ней стекло, высунула голову и посмотрела назад. Лошади взяли рысцой.

– Что там?
– спросил Буссардель.- За нами едут?

– Нет,- Теодорина подняла стекло, откинулась в угол и не могла сдержать тяжелого вздоха.

– Полно! Полно!
– утешал ее свекор, довольный, что может показать свое мужество перед этой амазонкой, павшей наконец духом.
– Он вернется. Мы должны в это верить. Он очень храбрый, проворный и прекрасно владеет оружием.

– Да, да. И ведь он выполняет свой долг. Я нисколько не ропщу. Признаюсь вам, батюшка, мне очень больно бросать дом. Мы прожили в нем десять лет, я привыкла, привязалась к нему. Я знаю, вы купили его для нас. Боже мой, в каком состоянии мы его найдем, когда вернемся!..

Буссардель сказал несколько успокаивающих фраз. Теодорина ничего не ответила, и вдруг Буссардель воскликнул:

– А ваши драгоценности? Мы их оставили! И золотые вещи Фердинанда!

– Я все взяла.

– Где же они?

– Спрятала под юбками. Приехали в "Террасу". Разбудили фермера, велели ему отпереть дом. Там оказалось мало тюфяков. Послали попросить и деревню.

– Только смотрите не пугайте людей, не говорите им, что парижане бегут из города, - наставлял Буссардель.
– Скажите, что вокруг нашего дома идет мятеж.

Тюфяки постелили на полу в единственной комнате второго этажа. Всех семерых детей уложили рядышком, покрыли одеялами, и тетя Лилина сказала племянникам, что они лежат как Мальчик-с-Пальчик и его братья в Замке Людоеда. Знают они сказку о Мальчике-с-Пальчике? Хотя дети двадцать раз слышали эту сказку от своих нянюшек, тетя Лилина собралась было угостить ею своих племянников, пересыпая сказку религиозными наставлениями, но Лора дружески заметила ей, что самые младшие уже уснули. Спал и даже похрапывал толстый увалень Викторен, которому шел восьмой год.