Пока в нижнем этаже устраивали ночлег для взрослых, употребив на это оставшиеся постельные принадлежности, Теодорина со свекром вышла на террасу. Встав у балюстрады, они долго смотрели на Париж. Густой мрак пронизывали неровно разбросанные огоньки уличных фонарей. Кое-где яркий свет выхватывал из темноты кусок стены или фасад дома. Но по нестихавшему шуму чувствовалось, что там, вдалеке, разъяренный город. То и дело раздавалась ружейная пальба, однако невозможно было угадать, где идет перестрелка. Под черным беззвездным небом как будто разливались гулкие аккорды мощного органа, игравшего однообразный, смутно доносившийся хорал, в который вливались человеческие крики, вопли, стоны, жалобы,- он составлял звуковой фон, оттеняя короткие ноты ружейных залпов. Старик и молодая женщина молча слушали и смотрели.

И на этот раз тоже Теодорина увела в комнаты старика свекра. В домике он грузно повалился на матрац, и пружины жалобно заскрипели под его тяжестью. Сев у его изголовья, невестка заметила при свете одинокой свечи, что у него мокрые от слез щеки и он шевелит губами. Она прислушалась и различила, что он шепчет, покачивая головой: "Париж! Париж!"

Лишь только рассвело, они оба вернулись на наблюдательный пост. Лоре, которая была очень разумной матерью, поручили всех семерых детей, дав ей в помощь обеих нянь. Жозефа заявила, что она прекрасно справится одна в кухне, в которой, по правде говоря, была довольно скверная печка. Печка эта помещалась в общей комнате, но изобретательная Жозефа, затопив ее, пристроила перед огнем вертел и живо ощипала двух куриц, которых рано утром велела зарезать. При отъезде она не забыла втащить в карету свои корзины с провизией, и теперь уж никто не смеялся над ее предусмотрительностью.

Лишний раз подтвердилось, что от тети Лилины ничего толкового ждать не приходится. Недолго думая, она решила вести занятия с детьми, тогда как от внезапных перемен и пережитых страхов они совершенно неспособны были сосредоточить внимание на арифметике и письме. Пришлось ей скрепя сердце отказаться от своей затеи. Потом она пешком отправилась в деревню посмотреть, есть ли там церковь или часовня, где она могла бы помолиться всласть. Она намеревалась также побеседовать с местными сельскими жителями, дабы успокоить их, хотя они и без нее, по-видимому, пребывали в полном спокойствии. Ее не стали отговаривать - пусть идет, она была лишь обузой в этих условиях, когда каждый должен был приноровиться к непривычной обстановке. Эта старая дева, считавшая своим призванием на земле самоотверженное служение ближним, проявляла полную неспособность позаботиться о ком-нибудь, помочь, сделать что-нибудь полезное своими руками, найти себе применение. Она любила навещать больных бедняков, но лишь для того, чтобы читать им проповеди на дому, однако она не умела поставить горчичник, сделать клизму; от неприятных запахов она падала в обморок. Все ее добрые чувства существовали только на словах; больше всего она оказывалась на своем месте, когда председательствовала на заседаниях комитета благотворительного общества и делала в кружке дам-патронесс доклады, бросала замечания, читала нотации.

За завтраком Теодорина терпеливо предоставила ей рассказывать о том, что она обнаружила в деревне Монсо. Буссардель, как это часто бывало, не слушал дочь. Он думал о своем, обводя взглядом сидевших за столом. Здесь были только женщины (дети позавтракали раньше), на стол подавала тоже женщина. Он был единственным мужчиной в этом женском ареопаге. Почему это обстоятельство вызывало у него какие-то странные, но упорные воспоминания он словно уже испытывал когда-то подобные чувства! А тут еще на пороге кухни выросла фигура Жозефы, желавшей посмотреть, как проходит завтрак, и ее появлением Буссардель был окончательно потрясен.

Когда кончали завтракать, послышался стук колес и голос кучера, требовавшего, чтобы ему открыли ворота, сотрапезники вскочили. Бросив на стол салфетки, все вышли. Оказалось, приехал господин Альбаре. У этого престарелого финансиста, бездетного вдовца, удалившегося от дел, единственным близким человеком на свете был Буссардель.

– В такие вот минуты привязанность и подает свой голос,- сказал он, обнимая друга.- Без вас время тянулось для меня бесконечно долго. Ваш швейцар сообщил мне, где вы находитесь... Прежде всего скажите, есть вести от наших мальчиков?

– Никаких.

– Боже мой!
– воскликнул Альбаре.

Теодорина пододвинула ему стул. Он сел, снял шляпу. Хотя погода стояла холодная, он был весь в поту и, вынув носовой платок, вытер лоб, вытер внутри шляпу.

– Каково положение?
– спросил Буссардель.

– Сложное,- с гримасой ответил Альбаре.
– Напряженное и чрезвычайно опасное.

Тотчас в нем сказался многоопытный, речистый буржуа, к мнению которого всегда прислушивались, и он принялся пояснять:

– Призвали ко двору Тьера. Ходят слухи, что король предлагает ему сформировать министерство и даже позволяет взять себе в заместители Одилона Барро.

– Значит, хорошо?
– воскликнул Буссардель, хватаясь за первый же успокоительный признак.

– Хорошо. Но достаточно ли этого? На баррикадах уже не кричат: "Долой Гизо", "Да здравствует Реформа!" Теперь кричат другое: "Долой короля!" Вон уж куда зашли мятежники.

– После вчерашней стрельбы,- сказал Буссардель, - я так и думал, что это будет. Ах, друг мой, какой ужас! Мы видели из подъезда, как возят по городу мертвецов...

– Что же произошло?
– спросила Теодорина, подбрасывая в очаг полено. Говорили, будто бы толпа, очень довольная добрыми вестями, подошла на бульваре Капуцинок к зданию министерства иностранных дел, оттуда ее в упор стали расстреливать. Неужели это правда?

– Увы, правда. Там был пост Четырнадцатого линейного полка. Они и стреляли.

– Но почему? Чем это вызвано?

– Дело темное, как всегда в таких случаях. Господин де Курте, депутат, хотел выяснить причину. Он помчался на бульвар Капуцинок, потребовал объяснения от командира полка. Если верить этому подполковнику, в саду, окружающем министерство, кто-то по неосторожности выстрелил, и пуля перебила ногу его лошади - как раз в тот момент, когда к зданию подошла толпа. Подполковник подумал, что она атакует пост, и скомандовал дать залп. С этого все и началось.