Теодорина Буссардель глубоко задумалась, а когда оторвалась от своих мыслей, заметила, что стоит у большой застекленной горки. Раскрыв дверцу, она почти безотчетно, повинуясь инстинкту сохранения собранных редкостей, свойственному коллекционерам, вынимала одну за другой статуэтки саксонского фарфора и укладывала их в ящики стоявшего рядом комода, в складках лежавших там старинных тканей. Лишь через несколько минут она сообразила, как нелепы подобные предосторожности: если вспыхнет революция, как шестьдесят лет назад, если ворвутся в дома богачей и разгромят их... Она подняла глаза, вспомнив о детях, спавших на втором этаже, и задрожала всем телом. "Знобит меня. Должно быть, простудилась",- подумала она.

Поднявшись к себе в комнату, она подбросила дров в камин, опять раскрыла библию. В третьем часу утра, среди глубокой тишины кто-то забарабанил кулаком в ворота. Теодорина выпрямилась. "Если бы кто-нибудь чужой пришел, то стучал бы дверным молотком,- подумала она, подбегая к окну.- Это, наверно, Фердинанд или Луи". При свете фонаря, который высоко подымал швейцар, отворивший калитку, она не сразу различила, который из братьев вернулся. Когда офицер проходил через двор, она узнала его по походке.

– Роза,- крикнула она горничной.- Брат барина вернулся. Подите скорей, доложите.

Сама же она торопливо сошла вниз, оберегая рукой огонек свечи. Отодвинула дверной засов в парадном.

– Луи, дорогой! Все благополучно? Почему вы один?

– Фердинанд решил остаться с солдатами. Меня послал успокоить вас.

– Посветите мне, - умолял Буссардель на лестнице, он не захватил с собой свечи, а Лора, бросившись навстречу мужу, оставила свою свечу на площадке.

– С Фердинандом все благополучно, батюшка,- сказала Теодорина, поднимаясь к старику.

– Друг мой! Ты ел что-нибудь?
– спрашивала Лора.

– Ну, конечно. Мы с братом разделили паштет и бутылку вина.

– И это все? Да у вас пусто в желудке, несчастные мальчики! Дочь моя, обратился Буссардель к хозяйке дома.
– Что можно в такой час подать ему?

– Я уже распорядилась. Найдется чем закусить. Поднимемся ко мне. Там топится камин. Роза, накройте стол у меня в комнате! Поживей!

Зажгли лампы, стоявшие на камине, зажгли все свечи в люстре. Импровизированный ужин принял праздничный характер. Лейтенант национальной гвардии Луи Буссардель расстегнул пояс, расположился в удобном кресле.

– Рассказывай скорей!
– говорила Лора.- Надо еще бояться?

– Дай же ему поесть,- ворчал Буссардель.- Луи, как Фердинанд? Он в опасном месте?

Луи заверил, что ночь прошла еще спокойнее, чем вечер. По мнению многих, бунт уже кончился. Во всех округах Парижа легионы национальной гвардии всю ночь отдыхали в мэриях.

– Значит, и ты можешь отдохнуть немножко?
– спросила Лора.- Ты побудешь с нами?

Покончив с ужином, Луи пошел посмотреть на своих спящих ребятишек, а потом даже выразил желание соснуть часок-другой в комнате, отведенной для Лоры. Он был не единственный офицер, позволивший себе повидаться со своими; в случае каких-либо событий всех созовут барабанным боем; до места сбора, находившегося в мэрии на Анжуйской улице, было несколько минут ходу.

– Не беспокойтесь. Подремлите и вы, сестра, - сказала Теодорина Лоре.Я буду стеречь, мне нисколько не хочется спать. Как только пробьют сбор, я услышу.

Через два часа барабаны действительно забили сбор. Луи спал. Теодорина постучала в дверь.

Он собрался в одно мгновение и выбежал на улицу. Было еще темно. Старик Буссардель проснулся лишь около восьми часов утра. Начался второй день восстания. Вести доходили обрывками. Буссардель с трудом удерживался, чтобы самому не отправиться разузнавать новости. Он не мог относиться равнодушно к уличным боям, как то было восемнадцать лет назад. Попробуй остаться равнодушным, когда у тебя два сына рискуют жизнью! В прошлый раз возраст избавлял их от участия в событиях. А теперь они оказались в самой их гуще. Какие времена настали! Люди уже не могли спокойно дожить до зрелых лет: то и дело происходят бунты! Жестокое пробуждение после счастливых лет благоденствия, когда Буссардель, как и многие другие, заботясь о своих интересах, был поглощен ходом финансовых дел, не замечая грозовых туч, собиравшихся на горизонте.

Сейчас он бродил по дому, выходил в сад, ворчал на внуков, которых выпустили туда погулять, бранил их за то, что они, по его мнению, слишком громко смеялись: ведь их могли услышать в соседних домах. Порой откуда-то издали доносилась перестрелка. Грум, которого посылали на разведку, вернувшись, с увлечением рассказывал, что в город прибыли подкрепления войскам, что на всех площадях стоят пушки, на всех перекрестках бивуаками расположились солдаты, а в ответ на эти приготовления повстанцы строят новые баррикады. Послали за новостями швейцара, человека степенного; он принес менее тревожные вести. Кому же верить? В четвертом часу дня Буссардель решил пойти пешком к своему старому другу Альбаре, который жил неподалеку. Теодорина не могла отговорить свекра, но добилась того, что он взял с собою грума. Аделина заявила, что пойдет с ними: ей необходимо заглянуть к господину Грару, говорила она, узнать, не нуждается ли он в чем-нибудь, не надо ли ему помочь. В дни мятежей проповедникам слова божия грозят большие опасности. И тут вдруг Буссардель утратил обычную свою сдержанность и терпимость по отношению к этой ханже, что случалось с ним очень редко; он воспротивился ее неблагоразумному намерению и позволил себе при этом такие выражения, что старая дева убежала в отведенную ей комнату, заперлась и больше уже не показывалась.

– Ах!
– воскликнул Буссардель, вернувшись через час.- Как хорошо я сделал, что пошел. Мы с Альбаре добрались до площади Мадлен; там с нами лично говорил один штабной офицер и сообщил нам, что король потребовал отставки господина Гизо и господина Дюшателя. Это уже официально известно. Весь Париж знает. Все страшно рады... Ну, теперь конец нашим мучениям,добавил он, обнимая своих снох.- Да вот сами послушайте!

Как раз в ту минуту по бульвару проходили группы весело настроенных людей, раздавались крики: "Иллюминацию! Иллюминацию!"