– Слышите, дочь моя? Надо устроить иллюминацию.

Боясь, что неосвещенный дом обратит на себя внимание демонстрантов,

– Я умираю от голода!
– заявил Буссардель. Пока накрывали на стол, дед и обе матери поднялись на второй этаж посмотреть, как обедают дети. Малыши сидели за столом, нетерпеливо ожидая сладкого. Дверь комнаты, из которой им подавали кушанья, отворилась, и прислуга внесла шоколадный крем. Матери умилились, что в такой день, да еще когда кухня лишилась повара, там нашли время приготовить для детей их любимое сладкое блюдо. Прислуга сообщила, что этим сюрпризом они обязаны Жозефе, которая, соскучившись без своих хозяев, с утра находится в особняке Вилетта.

С годами Матушка Синекдоха стала на улице Сент-Круа привилегированной служанкой и совсем позабыла все свои несчастья. Не желая ее обижать, Буссардель никогда не нанимал повара, даже в те дни, когда устраивал у себя пиршество; впрочем, надо сказать, что Жозефа превосходно стряпала, прекрасно делала пирожное, и хозяин вознагражден был за свою деликатность. Слава Жозефы вышла за пределы дружеского круга завсегдатаев дома, распространилась по всему Шоссе д'Антен, и люди, желавшие польстить Буссарделю, говорили ему, что знаменитая Софи, повариха доктора Верона, завидовала Жозефе. И теперь кухарка семейства Буссарделей по-прежнему царствовала над плитой, жаровнями и кастрюлями, но уже через подручных и поварят, как царствует какой-нибудь монарх через посредство министров.

Ее позвали для того, чтобы внуки Буссарделя, которых она обожала, принесли ей благодарность за труды. Он вошла, одетая скорее как экономка, чем служанка, в черном кашемировом переднике и в черной кружевной наколке на седых волосах. Войдя, она сделала обеим дамам реверанс и извинилась перед Теодориной за то, что позволила себе вольность целый день пробыть в ее доме. Если б она посмела, то обратилась бы с большой просьбой дозволить ей провести ночь где-нибудь в бельевой на стуле. Полагая, что ее хозяева в печали из-за того, что творится в городе, она хотела бы иметь возможность послужить им: на всякий случай она принесла с собою две корзины с провизией. Буссардель захохотал. Замечательная старушка эта Жозефа! Но провизия теперь ни к чему! Министры подали в отставку, опасность скоро совсем минует.

Следуя за двумя своими снохами, он прошествовал к столу. Пообедали, потом долго сидели втроем, все ждали, что оба лейтенанта вот-вот вернутся. На каминных часах пробило девять, потом десять. В городе еще то тут, то там раздавались выстрелы, но с бульвара, пролегающего выше дома, доносились во двор веселые песни, не оставлявшие никакого сомнения в мирном исходе волнений. Грум прибежал сообщить, что национальная гвардия, народ и линейные войска повсюду братаются.

– Благородные сердца!
– воскликнул Буссардель, который и в национальной гвардии, и в народе, и в линейных войсках видел только двух своих сыновей.

И вдруг темноту разорвал грохот. Началась перестрелка, да такая сильная и так близко, что в окнах задрожали стекла; проснулись дети, и слышно было, как они плачут за стеной. Ружейные залпы участились, но внезапно настала глубокая тишина, а потом пронесся оглушительный вой.

– Господи! Совсем близко!
– еле слышно сказала Теодорина, невольно понизив голос до шепота.

– Должно быть, на бульваре,- сказал Буссардель,- у министерства иностранных дел.

Он сам и обе женщины поднялись и стояли в растерянности.

– К оружию!
– разносился со всех сторон отчаянный многоголосый крик.- К оружию! К оружию! Нас убивают!

– Пускай везде погасят свет!
– приказала горничной Теодорина.- Лора, идите успокойте детей.

– Ничего не могу различить!
– сказал Буссардель, приникая к окну.Глаза у меня никуда теперь не годятся.

– Я схожу вниз, в швейцарскую... Разузнаю... Оставайтесь, батюшка, здесь.

– Нет, я с вами пойду.

Теодорина вышла в перистиль, в грохочущую тьму и, тихо вскрикнув, замерла на ступеньках, указывая на что-то вытянутой рукой.

– Смотрите!..- бормотала она.- Смотрите!..

По бульвару Капуцинок двигались похоронные дроги, их тащила белая лошадь. Кругом шел народ и освещал их горящими факелами. На дрогах лежала груда мертвых тел. Сверху виден был брошенный навзничь труп женщины, из ее горла, пробитого пулей, лилась кровь. На передке этого катафалка стоял молодой рабочий в разодранной на груди рубахе; устремив в темноту неподвижный взгляд, высоко поднимая факел, он выкрикивал какие-то слова, которые заглушал грозный гул толпы; на тех, кто участвовал в этом шествии, дождем падали искры. Дроги наконец проехали.

Теодорина, леденея от ужаса, втащила свекра в вестибюль. Они заперли дверь, задвинули засовы, но крик, призывавший к отмщению, проник в дом вместе с ними, преследовал их, когда они поднимались по лестнице.

На площадке второго этажа их ждали Лора, присмиревшая Аделина, Роза и другие слуги, которые в час опасности жались к хозяевам и расспрашивали их.

– Плохо дело!
– сказал Буссардель.- Не знаю, что именно произошло, но положение совершенно переменилось - город будет предан огню и мечу.