– Я не пью.

– Тогда и я не буду. Сейчас принесу инструмент.

Алла пошла в свой кабинет - именно здесь, в месте своего уединения, она хранила гитару. Достав её, положила на стол и бережно протерла - гриф и в самом деле запылился.

"Нельзя так с любимым инструментом, - попеняла себе верная боевая подруга. Тут её взгляд упал на портрет, все ещё висевший на стене.
– Так, это свидетельство прошлых ошибок нужно отсюда убрать, иначе у меня каждый раз будут нехорошие мысли".

Сняв портрет, хозяйка огляделась - куда бы его засунуть?

"Ладно, потом попрошу Зосю Павловну выкинуть, - решила она и поймала себя на мысли, что рада отсутствию экономки - сегодня у неё выходной. У Олега суточное дежурство, верный оруженосец отправлен домой.
– Неплохо ты обставилась, старушка", - съехидничала Алла в свой адрес.

Сэр Персиваль путался под ногами и просился на руки. Чтобы не обижать любимца, она подхватила его здоровой рукой, немного подержала и отпустила, попеняв:

– Персюха, имей совесть, ты уже тяжелый, и тебя, и гитару мне не унести.

Тот посмотрел на неё с немой укоризной, мол, ты мне изменила...

– Да ладно, не жги меня осуждающим взглядом, - рассмеялась хозяйка. Иди лучше, с мышкой поиграй.

Она зашла в спальню, нашла приткнувшуюся в углу игрушку, завела её и положила на пол. Сэр Персиваль тут же забыл о своей ревности и, задрав свой пышный серо-голубой хвост, весело помчался за ускользающей мышкой.

Вернувшись в гостиную, Алла подала гитару Сергею. Тот взял, настроил и, глядя ей в глаза, начал петь:

Я однажды сойду на перроне, где осенью давней

Вы прощались со мной, равнодушно глядя мне вслед...

Помню серый вагон, свет, за окнами гаснущий плавно,

И старушку в купе, что сидела, закутавшись в плед.

Вы по жизни моей, словно берег покинутый, плыли.

Я тянулся к нему, и манило сильней и сильней...

Я приеду зимой. Я отвык уж от зноя и пыли,

Словно гордый корабль - в суету городских пристаней.

Будет ветер играть отворотом распахнутой шубы.

И на шапке моей по-хозяйски уляжется снег.

Не забытая женщина снова подставит мне губы

В полутемном дворе, и слезинки слизну с её век.

Прозвучит её смех, как нездешних грехов отпущенье.

И нелепая мысль застучит в воспаленном мозгу:

Что приехал я зря, - к этой женщине нет возвращенья.

Что пора бы забыть.

Но без прошлого я не могу27.

– Ты все такой же неисправимый романтик...

– Никто, кроме тебя, меня так не называл.

– "Не забытая женщина снова подставит мне губы..." - процитировала Алла строфу из его песни.

Больше уже ни о чем не нужно было говорить.

...Генерального директора издательства "Кондор" Валентина Вениаминовна побаивалась. Однажды она закатила истерику, не желая следовать советам имиджмейкеров, а Нечаев сказал спокойно, серьезно и веско:

– В таком случае я отказываюсь с вами сотрудничать. Без имиджа, созданного настоящими профессионалами своего дела, вы ничто. Забирайте свои рукописи и ищите другого издателя.

– А мои деньги?
– взвизгнула мадам Бобкова.

– А я у вас их не просил, - с чувством собственного достоинства ответил Эдуард Леонидович.
– Вы сами ко мне пришли и предложили кредит. Теперь я вижу, что зря связался с вами - вы совершенно бесперспективны, и ваши книги никто не будет покупать. Уже полгода коллектив редакторов пытается привести рукописи в приличный вид, но это невозможно: ваши опусы полная ахинея. Даже массивная рекламная кампания не спасет - купят некоторую часть первого тиража, а потом все осядет на моем складе. Я не могу подрывать реноме своего издательства. Кредит я вам верну на тех условиях, на которых мы подписали соглашение. До свидания.

За эти полгода Нечаев уже поднабрался опыта и теперь сам проводил переговоры. У него появились средства, чтобы издавать новые книги, он привлек перспективных авторов и научился с ними разговаривать. Нужно обещать начинающему писателю сладкий медовый пряник, но если тот чересчур самоуверен, а тем более, страдает манией величия, можно показать и кнут. Точнее - указать на дверь, мол, и без вас обойдемся, таких, как вы, пруд пруди, в очереди стоят.

В действительности именно так и обстояли дела, и когда издатель говорил эти слова несговорчивому автору, то ничуть не кривил душой. Не этот, так другой, потеря невелика. Решающее слово за тем, кто производит и продает. А если начинающий писатель капризничает - скатертью дорожка, пусть побегает по другим издательствам, по полгода ждет, когда его опус отрецензируют, а в итоге получит отказ и вновь пойдет по тому же кругу.

Такая тактика действовала безотказно - автор тут же ломался. Правда, Эдуард Леонидович не любил унижать людей и нечасто использовал политику кнута. С некоторыми писателями после таких слов он и в самом деле расставался - впредь с ними будет одна морока, после выхода первой книги они немедленно заболевают звездной болезнью.

Процесс книгоиздания доставлял Нечаеву огромное удовольствие, и он не собирался тратить время и нервы на общение с истеричными графоманами.

А опусы Бобковой и в самом деле совершенно безнадежны. Команда редакторов признала собственное бессилие, когда Татьяна Нечаева, прочитав то, что получилось, покачала головой и сказала: