Какие же тонкие у неё запястья. Маленькие руки не давали покоя их хозяйке, и она нервно теребила край одеяла, пытаясь понять, укрыться или оставить всё как есть. Продолжать выставлять на обозрение полуголые ноги.

Кажется, гномихе не нравится моё молчание. Не нравится, что я продолжаю сидеть на подоконнике и пристально её рассматривать.

Я бы отвернулся. Правда. Но моя тупая башка увлечена созерцанием тонких линий, изящных изгибов, прорисовывающихся из-под натянутой майки, и округлыми очертаниями, притягивающими взгляд дольше, чем положено.

Интересно, Алиса понимает, что вызывает у мужчин интерес, ещё не достигнув этой самой… спелости?

На первый взгляд кажется нелепой, но при рассмотрении понимаешь, что пора к окулисту.

Мне всегда нравились высокие и с богатыми формами девушки. Но почему-то на гномихе произошёл сбой пристрастий. Иначе как объяснить, откуда взялось сбивчивое дыхание и странное покалывание в пальцах, тянущихся прикоснуться к нежной коже девчонки?

Не справившись с секундным порывом, подошёл к ней и лёг рядом прямо в одежде.

– Никогда бы не подумал, что именно родители девушки заставят меня с ней спать… – прошептал я, любуясь блеском голубых глаз.

– Много на себя не бери, Астахов, – зыркнула в ответ гномиха.

– Ну как же? Ты же та, ради которой я брошу всех своих парней и женюсь по настоящей человеческой любви, – слегка перефразировал речь её отца. – Свидетели ещё будут? – кивнул на открытую дверь. – Или можем начинать? – коварно улыбнулся, когда в глазах девчонки зародилось понимание. – Нам ещё утром на балконе простынь со следами крови вывешивать…

– Это будет твоя кровь, идиот! – ругнулась Алиса, выдёргивая из-под меня одеяло и натягивая его по самый подбородок.

– Больше нечем удивить-то? – съязвил я, снова отгоняя образ гномихи и друга. Неприятное чувство царапнуло в груди, и я принял это за обиду. Из-за этой вертихвостки я сгораю от тоски по дружбе с Ромычем, а она уже спокойно лезет в чужую постель.

– Пошёл ты, Астахов! – яростно процедила сквозь зубы она и уже собралась встать, но я вовремя успел поймать её за руку.

Ещё не хватало, чтобы она отцу пожаловалась. Разберусь с ней потом, сейчас требуется только пережить этот момент и дождаться ухода её родителей.

– Даже не думай, – дёрнул её назад, чувствуя, как бешено бьётся моё сердце, в унисон пульсу, пробивающемуся в жилке на худеньком запястье. – Я буду спать на полу.

С этими словами рывком оказался у шкафа и перерыл все полки с бельём, что так аккуратно были сложены бабушкой. Нашёл пару каких-то одеял и побросал всё на пол. С непреодолимым желанием открутить гномихе голову кое-как устроился на жёсткой поверхности и тяжко вздохнул, прислушиваясь к звукам, доносящимся из соседней комнаты. Судя по лёгкому храпу, родители уже успешно восстанавливали силы после потрясения, что устроила их своенравная дочь.

Мне же такого шанса, увы, не выпадет. Чувствую себя экспонатом в музее. Как положили, так и лежу. Двигаться себе дороже. Мышцы просто задеревенели, и при любом движении я боюсь услышать треск.

– Не валяй дурака, Астахов… работал ведь весь день… – сжалилась Алиса, когда я в очередной раз не выдержал и сцепил зубы, укладывая тело поудобнее. – Ты ничем не хуже и не лучше свиньи, – огорошила меня своим мнением. – А мне однажды пришлось в хлеву грозу пережидать. Вот сейчас ощущения те же, так что давай с поросячьим визгом ко мне на перину.

Промолчав на оскорбление, взвесил все против и за, и пришёл к выводу, что лучше спать со злобным карликом, но в расслабленном состоянии, чем дойти до того, что мышцы сведёт в судороге, и в итоге всё равно, наплевав на всё, запрыгну на кровать.

Тихо ворча под нос, взгромоздился на постель и, не скрывая наслаждения, вытянулся во весь рост и припал щекой к мягкой подушке.

Алиса, убедившись, что я занял больше чем половину кровати, сползла на самый край и, сжавшись в позу эмбриона, протяжно вздохнула.

Вот как можно быть такой ужасной и прелестной одновременно?

Как можно с лёгкостью поставить крест на чувствах одного человека и при этом волноваться за другого?

Несмотря на все мои унизительные слова, протянуть руку помощи, даже в такой мелочи, как сейчас, но всё же наступить себе на горло и подпустить ближе.

Так близко, что я могу видеть, как её кожа покрылась мурашками, а сама она едва слышно борется с участившимся дыханием.

И всё равно старается отгородиться от меня, не показывая своей секундной слабости.