– Да так же не делается, чертова ты потаскуха! Замечание мужа рассердило Франсину, и она бросила на него через плечо суровый взгляд.

– Раньше не делалось, а теперь делается! Мне сейчас в бистро объяснили, что нынче запрещается запрещать. По-моему, это очень неглупо, хотя я этого и не знала. А теперь оставь меня, видишь, я читаю.

Вне себя от ярости, Ратинье завопил:

– Уж лучше бы ты осталась там, где была, скотина!

– Я еще успею туда вернуться. Ничего не скажешь, ты, Глод. весьма любезен! Приятно тебя послушать. Я воскресла всего сутки назад, а ты уже желаешь мне смерти. Некрасиво!

Все еще кипя гневом, Ратинье оставил загорать эту бесстыдницу и пошел присесть на лавочку, ворча что-то себе под нос. Здесь, слава те господи, не Фоли-Бержер.

– Дерьмо собачье; - бормотал он, - подумать только, что в свое время я ее в темноте ублажал, даже грудей не видел. Ясное дело, она свихнулась, раз показывает свою задницу всем встречным и поперечным!

Но потом, успокоившись, он в конце концов решил: нет у него причин горевать, что она воскресла. Нехорошо это с его стороны. Пусть даже теперешняя Франсина не его прежняя Франсина, все равно он должен радоваться, что она жива и счастлива. Он ее любил, не ее вина, что он за это время постарел. И он простил ей все ее экстравагантные выходки, простил смиренно, но не без горечи в душе.

Когда солнце начало клониться к закату, Франсина вернулась домой в джинсах и майке. Она все еще дулась на мужа за его злобные пожелания, и, прежде чем он успел сказать ей что-нибудь приятное, она как бичом ударила его по лицу, вернее по усам, бросив:

– Не мешало бы тебе знать, прежде чем ты помрешь, что я спала с Шерассом!

Он тупо пробормотал:

– Спала с Шерассом?

– Ага, не нравится! Предпочел бы видеть меня в могиле? Конечно же, я спала с Бомбастым!

– Когда? Сейчас?

Тут уж рассвирепела она:

– Да ты что, дубина! Конечно, не сейчас! А когда ты был в плену.

– Врешь ты!
– завопил Глод.
– Не спала ты с этим уродом!

– Ну, знаешь ли, в этих делах горб ведь не помеха...

Не помня себя от гнева, Ратинье взмахнул рукой. Но Франсина схватила со стола нож и быстрее осы нацелила его в грудь старика:

– Тронь только, живым не останешься, и поверь мне, там тебе будет лучше, чем здесь!

Глод отступил, тупо бормоча:

– А я и не знал...

– Тебе и не собирались рассказывать.

– Но почему вы это сделали?..
– простонал Глод.

– Я скучала... Скука была ужасная... ты был далеко... Но это пустяки...

Теперь уж она пожалела о вырвавшемся у нее признании. Не слишком разумно с ее стороны причинять человеку такие страдания. Глод тяжко рухнул на стул, с трудом выдавив из себя:

– Стало быть, ты была, Франсина, ты была просто шлюхой?

– Да нет, Глод, - шепнула она.
– Просто одинокая женщина. Прости меня.

– Не прощу.

– Как тебе угодно. Но ведь с тех пор сорок лет прошло. Подумай-ка сам. Это же старая история.

– А для меня совсем новая.

– Не расстраивайся ты так, Глод, миленький. Забудь, что я тебе сказала.

– Еще чего, в одну минуту рогачом сделался, да еще радоваться этому должен...

– Но какой же ты рогач, спустя сорок лет! Когда ты вернулся, все было кончено, и, клянусь, я любила тебя по-прежнему.

Она нежно пригладила ладонью его буйную гриву, густо присыпанную сединой. Он оттолкнул ее руку и, когда первая волна гнева отхлынула, надулся. По правде говоря, все больше утрачивая с годами дар воображения, он не мог уже целиком погрузиться в пучину своего стародавнего несчастья. Он даже знал счастливых рогачей. И сам принадлежал к их числу. Поэтому незачем, пожалуй, устраивать цирк и срывать со стены ружье. А вот выпить с горя стаканчик в самый раз будет, что он и сделал, не боясь на сей раз, что его отругают.

Да кроме того, в теперешнем ее виде Франсина ничуть не напоминала неверную жену, и это раздвоение личности каким-то странным образом смягчало злобу Глода, и он даже не знал, на кого ее обратить. В конце концов Франсин оказалось слишком много! Множество! И теперешняя не слишком добрая. Но обманула его не эта молодая женщина. Эта молодая женщина была только его...

– Есть с чего рехнуться!
– проворчал он.

– Да не надо...

Отчасти успокоившись относительно силы отчаяния Глода, она потихоньку подошла к зеркалу, причесалась, прихорошилась, улыбнулась своему отражению, показав ослепительно белые ровные зубки. Она забыла. Нет, правда, давно уже все забыла. И все-таки ей было неловко:

– Ты ничего не имеешь против, если я уйду, Глод?

– Куда это ты?

– На танцы. С Катрин Ламует. Она за мной заедет.

– Маленькая Ламует?

– Не такая уж она маленькая. Нам обоим по двадцать лег.

– Никак я не привыкну к твоим чертовым двадцати годам! Что ж, иди потанцуй. Веселись на здоровье.

– Спасибо, Глод!

– Возвращайся когда захочешь. Я тебе больше не муж и не твой папаша или дедушка. Теперь у тебя руки развязаны, может, снова меня рогачом сделаешь.