Она наигранно рассмеялась.

– Ну... я еще сама не знаю... Ты у меня, Глод, ужасно милый.

– Верно, ужасно милый болван, ужасно хороший болван, да что там говорить...

– Нет-нет. Если бы ты такой болван был, я бы никогда за тебя не вышла. Ну, бегу, я слышу, Катрин сигналит с шоссе.

Проходя мимо Глода, она по пути влепила ему поцелуй в щеку и исчезла. В ушах Ратинье еще долго звучал этот поцелуй мира. Но тут он с ненавистью подумал о Бомбастом. После недолгих размышлений он решил, что Сизисс расплатится за Франсину. Если она теперь не такая, как прежде, то Бомбастый каким был, таким и остался, он подлый предатель, гнусный тип, достойный самой жестокой кары. Ратинье вскарабкался на стул, снял со стены ружье, однако из предосторожности благоразумно не зарядил его и отправился к дому обманщика. Дверь он распахнул, даже не постучавшись.

Сизисс попивал винцо, лежа в постели, а когда хлопнула дверь, от испуга пролил половину на простыню. Он прогремел было: "Настоящий..." - но не договорил начатого, оцепенев при виде направленной на него двустволки.

– Руки вверх, Иуда!
– крикнул Глод.
– Руки вверх и доканчивай, что ты хотел сказать! А хотел ты сказать "настоящий рогач", верно?

В страхе Шерасс поднял обе руки, но, так как в одной он держал стакан, вино медленно, капля за каплей, стекало на его ночной колпак.

– Не валяй дурака, Глод, - стуча зубами, произнес Бомбастый, - с чего это тебя разобрало?

– С того, что мне рога наставили!

– Да быть не может! Кто же наставил?

– Ты, старая кляча!

Шерасс пожал плечами, что было не совсем ловко при его позе, и удивленно сказал:

– Послушай, Глод, как же я или кто другой может тебе рога наставить, раз у тебя жены-то нету?

– Была у меня жена! А пока я в плену торчал, ты, тыловая крыса, ее ублажал!

Забыв о грозящей ему опасности, Сизисс сложил на груди руки.

– Какая это сволочь тебе такое наболтала? Никогда этого не было! Клянусь головой матери!

– Там, где твоя мать сейчас находится, она мало чем рискует! Подыми руки!

– Нет! Лучше убей меня, только скажи, кто это тебе такую чепуховину набрехал?

– Узнал я это из самых верных источников, милок. Мне внучка сказала. В Мулене об этом все родные знали. Как увидела внучка, что я с тобой, мерзавцем, дружу, то заело ее, и она открыла мне глаза, и я их открыл. И что же я вижу: чудовище, змею, которая вползла в мою постель, чтобы меня обесчестить и наградить меня рогами, пока я свою шкуру под пули подставлял!

Бомбастый снова удивился, на сей раз из-за пуль.

– Это ты в лагере шкуру подставлял, а?

– Представь себе! И не перебивай меня, не то я тебя прикончу! В правом стволе у меня пять пуль, а в левом три. Все могу на куски разнести! Но... но... что это с тобой, Сизисс? Смотрите-ка, теперь еще и плачет!..

Бомбастый под тяжестью улик закрыл лицо руками.

– Да, плачу, оплакиваю свои мерзости, раз уж я почти что на смертном одре лежу. Ты прав, Глод. Ублажал я Франсину, пока тебя тут не было. Теперь-то я могу об этом прямо сказать, раз она уже умерла.

– А тогда зачем же ты отрицал?

– Хотел бы я посмотреть, что бы ты на моем месте стал делать, когда на тебя двустволка нацелена! И потом, я вдруг снова увидел себя с ней вместе, с несчастной бедняжкой, которая теперь уже на небесах, и не мог сдержаться - заплакал. Стреляй, Глод, стреляй! Поделом мне! Верно, я последний подонок! Просто дерьмо собачье!

Вопреки всем ожиданиям, чистосердечное признание вдруг успокоило Ратинье, его, так сказать, разоружило, и он прислонил двустволку к кровати. Славно было бы сейчас хватить стаканчик, да уж больно был неподходящий момент. Он проворчал:

– Да брось хныкать, а то у тебя вся рожа скукоживается, словно задница! А как это у вас с Франсиной было?

– Ну... ну, как у всех, - пробормотал Шерасс.

– Я тебя не о подробностях спрашиваю! С чего это началось?

Распростертый на своем одре, Бомбастый задумался, нырнул во мрак минувшего и, сам того не зная, извлек из его глубин те же самые слова, что Франсина.

– Она скучала... Я скучал... Холода стояли... А ты был где-то за тридевять земель!.. Я ей дрова колол... Ну она приносила мне мисочку супа. Мы с ней болтали немножко. Мы же молодые были... И как-то все само собой произошло, мы и в мыслях не держали. Но до чего же мы на себя злились, Глод, до чего злились! Решили, что она ослица, а я просто хряк...

– И все-таки своего не оставили.

– Верно, верно, продолжали, хотя совесть нас так и жгла. Ты нам все удовольствие испортил!

– Уж не взыщите.

– Да нет, это не твоя вина! .

– Спасибо хоть на этом.

Бомбастый воодушевился, допил вопреки всему свой стакан и стукнул себя кулаком в грудь:

– Застрели меня, Глод, я недостойный, недостоин я твоего прощения! Застрели, или я сам удавлюсь, только на этот раз выберу веревку покрепче, чтобы опять промашки не вы шло! ,...., .