Шрифт:
Я не сдержал улыбки. Конечно же, дружеской, нисколько не высокомерной. Если хочешь учить, никогда не поучай…
– В послушании кому, мой юный друг? В труде ради чего? Что есть скромность?
– Послушание — Вождю, — ни секунды не медля, отчеканил он. — В труде — изобилие. В скромности — равенство. И все это — сила!
Я понял: убеждать его тезисами невозможно. Ему необходимо самому найти ответ, не полагаясь на мнения старших. И он найдет, если захочет; у него хорошее, умное лицо. Но чтобы пожелать найти, нужно уметь искать.
Прекрасно!
– Юноша, скажи мне: на Дархае есть стада?
– Стада? — Он, кажется, не понял сразу. — Да, стада свиней…
– Отлично! Их пасут пастыри, они утруждают себя в поисках изобильного корма, они равны между собой. Это так?
– Да…
Я посмотрел ему прямо в глаза.
– Ты — свинья?
Он осекся. Нахмурился, подыскивая нужный ответ, быть может, цитату. Не нашел. Сглотнул слюну. Насупился. Все правильно. Тут не обойдешься набором заученных формул. Тут необходимо размышлять. А он, видимо, до сих пор не знал, что такое логическая цепочка…
Что ж, теперь ему придется думать.
Я уже стоял у двери, когда мальчик остановил меня.
– Постой, друг-землянин. Ты не нгенг. Поэтому возьми на память этот амулет. Это подарок, и в нем — благо. Ты поймешь. Потом. Я же выполню свой долг борца, а после расскажу Вождю о твоих вопросах. Любимый и Родной знает все ответы…
Глава 8
…Тем же, кто осознанной волей своей отринул кротость в поиске пути праведного, положив одну лишь силу в основание Храма сердец своих, кроме же силы — ничего, дай знак, Творец, пока еще не пробил час гнева Твоего, ибо пред гневом Твоим прахом и тленом ляжет то, что полагают силой они, и пылью рассыпется то, что мощью рекут, и ничем обернется пустошь, кою в слепом самомнении своем мнят сии безумцы могуществом мира сего. А потому, все ведая и все прозревая, предупреди их о пагубе, Господи!..
Рассказывает Улингер МУРАКАМИ, пенсионер. Мастер кэмпо (10-й дан). Верховный наставник школы Ширин.
65 лет. Гражданин ДКГ
25 июля 2215 года по Галактическому исчислению
Ровно в пять тридцать я киваю почтальону. Так заведено, и меня бы удивило, если бы в один из дней я не увидел его у калитки в обычное время. Мы сталкиваемся строго под моим коттеджем: он — выйдя из-за угла, со стороны площади Героев Паритета, я — завершая утреннюю пробежку вокруг парка.
Я останавливаюсь. Он опускает на землю туго набитую сумку, озирается, потом молодцевато вытягивается и отдает честь. Сейчас, на рассвете, это вполне допустимо: соседи пока еще сладко спят и некому подглядеть нашу тайну.
– Вольно, сержант, — негромко говорю я.
И почтальон отвечает:
– Есть вольно, ваше превосходительство!
А потом добавляет, уже менее уставным тоном:
– Да вы прямо как куранты, адмирал, по вам хронометры сверять можно…
Эти слова он произносит каждый день, двести пятьдесят семь раз в году, не считая праздников, выходных и отпуска… Они тоже стали традицией.
И он, к сожалению, не прав.
На больших стенных часах уже пять тридцать четыре; минута потеряна в парке, когда я сбил дыхание и позволил себе короткую остановку. Скверно! Минутный сбой в раз и навсегда установленном распорядке — далеко не мелочь. Недаром же в глазах у старины Перкинса, уже выбритого и застегнутого, как положено, на все пуговицы, застыло удивление, граничащее с беспокойством.
– Завтрак! — распоряжаюсь я, проходя в душевую.
Мог бы и не говорить. Капрал Перкинс знает свое дело, мы не расстаемся с ним с самого Карфаго, где он потерял ногу и был вчистую списан с действительной. Но если не отдать конкретного приказа, старый служака просто не поймет меня. У каждого есть свои маленькие слабости.
Тугие, льдисто-холодные струи обжигают кожу. Усиливаю напор и, закусив губу, терплю блаженную колющую боль. Докрасна растираюсь мохнатым полотенцем — память о дархайской кампании, накидываю кимоно, тщательно расчесываю волосы.
Выхожу к уже накрытому столу, мельком взглянув на фосфоресцирующую тарелку циферблата. Пять пятьдесят девять. Минута возвращена. И это прекрасно. Адмиралы не должны опускаться. Даже на пенсии.
Яйцо всмятку. Овощной салат. Ломтик сыра. И, конечно же, горячий кофе со сливками. Будь нынче воскресенье, была бы подана ветчина и немного оливок. Но сегодня среда.
– Благодарю. Можете быть свободны! — слегка улыбаюсь я, и Перкинс, щелкнув каблуками, удаляется к себе, принимать пищу и разбирать почту к просмотру.
Утренний кофе я предпочитаю пить в одиночестве.
Впрочем, не совсем. По углам столовой расставлены бюсты тех, кого я всегда рад видеть в рассветный час. Загадочно прищурил левый невидящий глаз бронзовый Ганнибал. О чем-то своем задумался, кривя малахитовую губу, нестарый еще и худощекий генерал Бонапарт. И мрачно хмурит тяжелые брови, заглядывая прямо в душу, великий Жуков.