За полвека, что я знаю Огюста, балаболка ни разу еще не был так серьезен.

– То есть? — Я уже не хотел спать. — Кто?

– Кретины. Фанатики. Но оружием владеют и абсолютно послушны. Считай сам: нас на Земле…

И, уловив мой вопросительный взгляд, пояснил:

– Другие планеты — не наша забота. Мы (Огюст уже говорил «мы») имеем тысяч десять, верно? Да этих ишаков тысяч с полсотни, может, больше. Разве не хватит?

Я спросил напрямик: не сошел ли ночной гость с ума? Какое оружие у названных им кретинов? И неужели он забыл о спецподразделениях? И как насчет арсеналов Службы Охраны?

Вот тогда-то он, подмигнув, и сообщил о скором подписании Договора. И ликвидации оружия. Всего. Кроме холодного…

Это в корне меняло ситуацию! Я подпрыгнул, как мальчишка, и мы долго тискали друг друга за плечи.

На следующий день я приступил к инспекции контингента.

Москва, Рим, Дели, Бамако, Шанхай… полпланеты за полторы недели, с ума можно сойти. Результаты обнадеживали: тупые, полностью подконтрольные, двинутые на собственном праве учинять насилие — идеальный материал, вот только в грядущем мироустроении места этим нелюдям не было.

– И не будет, — твердо сказал Огюст, и я ему снова поверил. Действительно, даже одна моя Ассоциация, — сорок семь возрастняков и два десятка подростков — легко справится и с тысячью этих идиотов после того, как они выполнят свою миссию. А ведь мой друг Ришар наверняка привлек и «Буйволов с Карфаго», и «Пятнистых парней», да и мало ли кого еще — задавать вопросы на этот счет было бы верхом бестактности.

А вот один вопрос у меня все же оставался.

Ровно неделю назад я его и задал, совершенно не предполагая, что спустя несколько минут все, чем и для чего я жил последние дни, полетит в тартарары.

– Слушай, Огюст, — я был спокоен в тот миг, и креветки имели удивительный вкус, — ну ладно, Земля это Земля, тут нас, отставных, достаточно. А как с другими планетами?..

В вопросе не было никакого подвоха. И Огюст ответил — мимоходом, даже не особенно задумываясь. И тотчас вскинулся, осознав непоправимость ошибки. С кем угодно бы это прошло, но не со мной. Потому что я пропахал Дархайскую кампанию от начала и до конца и слишком хорошо понимал, что означает его ответ.

– Это безумие, Огюст, — тихо сказал я, не надеясь ни на что, — они вас перережут.

– Руки коротки, — хихикнул он, но в улыбке не было искренности.

– Перережут, Огюст, — повторил я. — И я не буду играть в эту игру…

– Поздно, — ответил Ришар, и в его голосе прозвенели траковые гусеницы «Саламандр». — Ты уже много знаешь. Слишком много. И потом, я не понимаю…

– Понимаешь. Вы задумали беспредел. Это конец всему. Не бардаку, а именно всему. Поверь. Я там был, я знаю!

Все было напрасно. Колесо катилось, от Огюста, безусловно, мало что зависело, и в моих силах было только наотрез отказаться — от своего имени и от лица Ассоциации — принимать участие в том, что было уже неизбежно…

Огюст признал мое право остаться в стороне от событий и спросил, гарантирую ли я молчание.

Я не гарантировал.

Тогда его высокопревосходительство генерал-аншеф Контрольной Службы в запасе Огюст Ришар сообщил, что никогда не забудет, кто спас ему жизнь на Карфаго, и что лично мне, пока это в его силах, безопасность будет обеспечена…

Я не стал благодарить.

Всю неделю мой телефон не остывал. Выловить вездесущего Яана Сан-Каро оказалось много сложнее, чем я ожидал. Но это была последняя надежда. Нет смысла идти по инстанциям: Огюст действует, конечно же, не по своей воле, и кому надо, те знают о готовящемся. Знают и ждут…

А этот репортеришко — самый информированный парень из всех, о ком я слышал. Он не может не сообразить, что к чему. И любой его материал, насколько я понимаю, имеет прямой эфир. А там, когда пойдет шум, будет видно!..

Я не ангел. И, Бог свидетель, не демократ. У меня свои взгляды на жизнь. Путч? Да! — и я бы первый поднял Ассоциацию на баррикады. Хунта? Сколько угодно! — и я не отказался бы войти в ее состав. Репрессии? Извольте! — должен же кто-то быть кровавой собакой, так почему не я?

Но я не позволю поганым шпакам, тощим дархайским обезьянам и свихнувшимся стукачам из жандармерии пустить под откос весь мой мир…

А между прочим, уже четырнадцать ноль-четыре. Где же, черт его возьми, писака? Он должен был бы не то что прийти — прилететь; стоило мне только заикнуться о Договоре и осторожно намекнуть на остальное, как он сказал, что будет ровно в полдень. Или перезвонит, если выйдет задержка…

Четырнадцать ноль-пять. На улице — крик. Одинокий, болезненный. И сразу — многоголосый гомон.