Но я почти ничего из этого не заметила.

Потому что чувствовала пять обжигающих отметин, горящих на пояснице, где он меня коснулся. Прикосновение было легким и длилось недолго, но я все равно чувствовала ожог. Как от выжженного на коже клейма.

Пока лифт поднимался, я ждала, когда это ощущение исчезнет, хотела этого, но оно не исчезало. Отметины оставались горячими и глубокими, я ни разу не испытывала ничего подобного. Я даже не понимала, что это такое. Просто знала, насколько сильно это чувство. Знала, что оно изменит мою жизнь. И по какой-то причине знала, что даже если ожог исчезнет, всю оставшуюся жизнь я буду помнить эту поездку на лифте.

Лифт остановился, двери скользнули в сторону, и я, все еще думая об ожоге, на автомате последовала за ним по коридору к номеру. Воспользовавшись ключ-картой, он вошел, не придержав для меня дверь.

Когда она начала закрываться, я, не думая, толкнула ее и прошла внутрь.

Дверь за мной захлопнулась.

Он бросил сумку на низкую широкую полку напротив кровати, предназначенную для багажа, с одной стороны этой полки возвышались три ящика, над ней висел большой телевизор с плоским экраном, с другой стороны был шкафчик, вероятно, с мини-баром, а сверху крепился привлекательный держатель из кожзаменителя с пультом от телевизора.

Уокер тут же расстегнул сумку. Я остановилась в коридоре, который вел в комнату, и поставила чемодан на пол рядом с собой.

От медленно угасающего ожога от его прикосновения к моей спине мое отключившееся сознание отметило, насколько хорошим был номер, очень, очень хорошим. Он был большим, больше, чем я ожидала, больше, чем думала, могут быть гостиничные номера. Стильная мебель, отполированное дерево, исключительная чистота. На огромной кровати лежало пуховое, а не тонкое, одеяло с красивым покрывалом. Были даже декоративные подушечки. В дальнем углу у окна, по обе стороны от стола, стояли два широких кресла и напольный торшер, в другом углу, дополняя зону отдыха, располагался элегантный письменный стол с лампой, обращенный к комнате по диагонали.

На самом деле, мне никогда не приходилось бывать в номере лучше.

Вообще-то, за свои тридцать четыре года я мало где останавливалась.

Ронни обещал много прекрасных моментов в сказочных местах, и, прежде чем эти обещания превратились в ничто, в нашей жизни было время, когда его будущее было настолько ярким, что такой номер был бы для нас ерундой. Наше будущее предполагало путешествия по всему миру, где у нас было бы все только самое лучшее. Лучшие номера. Лучшая еда. Лучшее шампанское. Самая лучшая одежда. Классные тачки. Большие дома. Домработницы. Мы собирались жить на широкую ногу. Он говорил, что я буду купаться в золоте. И он не шутил. Он любил меня так сильно, что я могла бы все это получить. Он бы сделал это ради меня.

А потом он все запорол.

Мне не нужно было золото, мне нужен был только он. Но, в конце концов, он все испортил, настолько сильно, что у меня не стало даже его.

Услышав, как что-то ударилось о поверхность полки, я выплыла из задумчивости, и сфокусировалась на Уокере.

Потом я почувствовала, как мои глаза расширились.

Он рылся в сумке, собранной для него Шифтом, и теперь выкладывал на деревянную полку над мини-баром толстые рулоны хрустящих, новеньких купюр, туго стянутых резинками. В первой пачке были двадцатки. Во второй — тоже двадцатки. В третьей — полтинники. На полтинниках у меня перехватило дыхание.

В четвертой — еще двадцатки.

Потом он достал обойму пистолета, и, когда бросил ее рядом с купюрами, она стукнулась о дерево.

Я перестала дышать.

Еще одна обойма. Еще одна пачка с полтинниками. Коробка с патронами. Еще одна пачка двадцаток.

Потом пистолет.

Я втянула в себя воздух.

— Э-м, дорогой? — позвала я на выдохе. — Полагаю, назрела необходимость семейного собрания.

Он повернул лишь голову, тело оставалось склоненным над сумкой, и его светло-карие, миндалевидные глаза, с завивающимися ресницами, встретились с моим взглядом. Как обычно, он ничего не сказал.

Я кивнула на полку.

— А что это за банк и оружие?

Он не сводил с меня глаз. Затем выпрямился и повернулся ко мне.

Я напряглась, стараясь не убежать, хотя не знала, почему, возможно, потому, что он доказал, насколько быстро действовал руками, а мне не хотелось выяснять, столь ли быстры его ноги.

Он по-прежнему молчал.

— Я, конечно, не офицер по условно-досрочному освобождению, — продолжила я, — но, насколько знаю, освобожденным не разрешается иметь при себе оружие.

Наконец, он заговорил:

— У тебя судимости нет.

Я почувствовала, как дернулась голова, и в то же время была уверена, что глаза вылезли из орбит.

Затем я выдохнула:

— Что?

— Возникнут проблемы, 38-й — твой.

В этот момент я почувствовала, что пришло время для разговора.

Сделав к нему два шага, я остановилась.

— Как я уже говорила во время нашего последнего и единственного разговора, Шифт знает мои границы. Любые проблемы, которые могут, — я подняла руки, и его прекрасные глаза переместились к ним, я показала воздушные кавычки и сказала: — «возникнуть», — затем опустила руки, и его взгляд вернулся к моим глазам, и я продолжила, — и для которых потребуется 38-й калибр и полдюжины пачек наличных, — не в моих приемлемых границах.