Вскоре после этого появился хозяин дома. Он шумно вошёл в комнату и остановился перед Василием. Плюнув на руку, он пригладил кудри над ушами и почтительно поклонился.

– Желаю здравствовать… Значит, досталось вам, господин офицер? Оно, конечно, дурно случилось, но когда Тимофей бузит, ему на пути лучше не попадаться. А бузит он всегда, потому как всегда выпимши…

– Тимофей?

– Который вас кольнул. Горяч он не в меру, а умом слабоват. Он Аришку давно грозился порешить.

– Аришку?

– Девку ту.

– Почему?

– Она для нас чужая, из Хантов она, а у нас здесь давно повелось, что чужих не жалуют, – сверкнул он глазами. – Тут у нас, на деревне-то, почти что все с русской кровью. А что до остальных, то есть которые с хантыйской кровью, так они давно с нашими перемешались, а кто не перемешался, то всё равно обрусел давно. Одним словом, все мы тут одной веры. Но Аришка и дед её не хотят по-нашему жить. В лесу дом держат, зимой на собачьей упряжке ездят, с охоты без добычи никогда не возвращаются. На самом деле она полукровка. Её мать понесла от кого-то из нашей деревни… Дело тут однажды случилось по пьяни… Чего уж греха таить: снасильничали над ней, вот, значит, как… Был у нас тут один гуляка… Так что Аришка полукровка, но всем говорит, что из Хантов. Никак не желает нашей считаться. И наведывается, слыхивал я, в дальнюю хантыйскую деревню… А мать у неё шаманка была, распугивала тут всех своим бубном. Она на того мужика, который её обрюхатил, вскоре порчу наслала. Он иссох, в живой скелет превратился, околел, истощав до костей. Ничем ему помочь не смогли. Вот какие дела, значит… Да, шаманка она была, настоящая шаманка.

– Шаманка?

– Скончалась от оспы, два года тому. Стало быть, не помог ей бубен её колдовской… Говорят, Аришка тоже умеет. – Хозяин хмыкнул. Он был высок, худощав, широк в плечах. Глаза у него были умные, губы ироничные. Тёмная борода курчавилась на щеках. Он шагнул ближе к Верещагину и несколько минут стоял молча, словно раздумывая. Затем наклонился слегка и продолжил, понизив голос и будто оправдываясь: – Я-то не думаю, что это из-за Аришки у коров молоко сейчас пропало. Просто жара сильная стоит давно. И не все на неё с ненавистью смотрят. Есть бабы, которые даже в лес к ней ходят за помощью: кто за травами лечебными, кто погадать… А Тимофей даже сватался к ней раз, да только отказ получил, вот, думаю, и взъелся не на шутку. На неё многие наши заглядываются. Хозяйка она умелая, иначе бы её старик нипочём не справился ни с коровой, ни с рыбалкой. С такой женой горе за полгоря пойдёт, а радость вдвойне.

– Так хороша? – слабо удивился Верещагин.

– А ты что ж, ваше благородие, спасать бросился, а кого – даже не разглядел? Смешно, право слово, смешно.

Хозяин хмыкнул и покачал головой. Верещагин видел, что он хотел добавить что-то, но не решился, сдержал себя.

– Отдыхайте, господин офицер, сон силу приносит.

Ближе к ночи Никифор разбудил Верещагина.

– Вашбродь, тут к вам просится одна, – шёпотом проговорил он, – та самая…

Василий кивнул. В слабом свете свечи он увидел бесшумно проскользнувшую в комнату девичью фигуру. Чёрные волосы были заплетены от висков в две косы, на концах каждой косы висела небольшая медная пластина.

– Ты уйди, – повернулась девушка к денщику. – Мне одной надобно бы…

Василий махнул кистью руки, прогоняя Никифора.

– Ты Арина? – спросил Верещагин негромко.

Она приложила палец к губам и кивнула.

– Ты не пострадала? – Василий оторвал голову от подушки. – Я вижу, у тебя лицо распухло.

Она улыбнулась. Щека под глазом и впрямь была припухшей, но не сильно. Над бровью темнела болячка.

– Нет, всё хорошо. Спасибо, что вступились, – сказала Арина шёпотом.

– Как же не вступиться! Убил бы он тебя…

– Что с ногой? – спросила она и села на кровать. – Дайте я посмотрю. Сильно накрутили тут, не развяжешь эту марлю. О, знатно распухла… Тут насквозь… Тут две… Тут глубокая… Тут…

Девушка почти касалась лицом ноги Верещагина, он чувствовал её дыхание на себе и почему-то затаился, боясь спугнуть состояние внезапно накатившего блаженства. По бревенчатым стенам, почти утонувшим во тьме, колыхалась размытая тень склонившейся фигуры.

– Надо лечить. – Она бросила на него быстрый взгляд.

– Ты разве понимаешь что-то в этом?

Вместо ответа он увидел белую улыбку. Девушка повернулась и поставила на тумбочку возле кровати узелок, на который Верещагин до этого не обратил внимания. В узелке оказалась берестяная коробка с каким-то вонючим жиром и берестяная же кружка с крышкой. Арина открыла кружку и плеснула из неё чем-то себе на руку, после чего потёрла ладонь о ладонь и осторожно полила содержимым кружки на больную ногу Верещагина. Он вздрогнул от холодного прикосновения вязкой жидкости.

– Будет немножко больно. Надо потерпеть.

Он кивнул и на всякий случай прикусил губу. Но боль оказалась не столь сильной, как он ожидал. Руки девушки надавливали с большой осторожностью на вздувшееся мясо, пальцы медленно двигались по кругу, словно разгоняя застоявшуюся кровь, и поднимались от ступни к колену. За несколько таких проходов Арина каким-то чудесным образом сбросила с отёкшего места тяжесть, и Верещагин вздохнул.

– Легче?

– Да, гораздо.

– Хорошо.

Она всё время немного улыбалась, иногда поглядывала на своего пациента, но ни на мгновение не позволяла пальцам остановиться. Вскоре Верещагину стало казаться, что нога загудела, что-то забродило у неё внутри, а девушка смазывала её снова и снова. Затем она вдруг остановилась.