– Пошевелите пальцами. Сжимаются? Колено согните. Вот так, очень хорошо. Теперь положите ногу. Вы просто молодец.

Она опустилась на колени перед кроватью и поставила около себя коробку с пахучей смесью. Подвинув свечу ближе к себе, Арина выхватила из воротника своего платья иглу и обмакнула её в мазь. Пошептав что-то себе под нос, девушка осторожно уколола ногу Верещагина. Он вздрогнул от неожиданности. Арина не обратила не это ни малейшего внимания. Её движения были точны и быстры. Василий сжал кулаки.

«Немного больно», – вспомнил он её предупреждение.

Когда девушка поднялась с пола, лицо Василия было покрыто крупными каплями пота.

– Больше я ничем не могу помочь, – сказала она, улыбаясь. – Пусть теперь ваш солдат принесёт вам воды напиться.

– Спасибо, – слабо ответил он и пошутил: – Теперь-то я мигом поднимусь.

– Завтра попробуете. Наступать сможете.

– Прям-таки завтра?

Арина опять улыбнулась. Он не поверил ей, она видела это. Видела также, что ему не хотелось, чтобы она уходила.

– Я должна уйти. Хозяйка не любит меня… Теперь надо спать.

Верещагин протянул руку.

– Арина… Позволь…

Он ухватил её за мизинец и потянул к себе. Девушка подошла, и Василий с наслаждением прикоснулся губами к её тёплой и на удивление нежной, совсем не крестьянской руке.

– Зачем вы?

Она отстранилась и сразу исчезла в темноте, словно не живой человек, а невесомая тень только что стояла возле кровати.

«Невероятно. Какое у неё редкое лицо. Восточные черты, конечно, чувствуются, но лишь едва. Какой изящный разрез глаз. Она похожа на сказку. Кожа точно разогретый воск – нежная, податливая, тёплая. Я едва коснулся её губами, но сразу почувствовал негу». Так размышлял Василий Верещагин, медленно погружаясь в спокойный сон. За раскрытым окном ночные насекомые звонко рассыпались оркестром, они свирещали, свистели, шелестели, цыкали. Ветер лениво копошился в кронах деревьев, убаюкивая людей, отгоняя дневную усталость.

Утром Василий кликнул денщика.

– Давай перевязывай, Никифор.

– Вашбродь, да у вас тут… Матерь Божья!

– Что там?

– Да она вам тут вчерась татуировку нанесла.

– Татуировку? – переспросил Верещагин. – Так вот что она иголкой колола меня.

– Иголкой? Батюшки родные, и вы терпели?! – воскликнул денщик. – Мало вам разве вилами натыкали?

Верещагин приподнялся на локтях.

– Да ведь не болит ничего, – удивился он.

– Как же не болит! А то я не видал, какие у вас там дырки были… Хотя… Быть-то они были, но сейчас дырок-то нет, вашбродь.

– Нет?

– Никак нет. Следы едва видные. И опухлость спала вовсе.

Верещагин свесил ноги с кровати.

– А ну, Никифор, помоги.

– Этого никак нельзя.

– Помоги, а не то огрею табуретом.

Никифор с неохотой подставил плечо, и Василий встал на обе ноги. Та, которая вчера пострадала, сразу заныла, но всё же на ней можно было держаться.

«Ай да девка, – подумал Василий. – Никак и впрямь колдовать обучена. Впрочем, о чём это я? Что за бред! Какое может быть колдовство, тьфу ты! Небось не в средние века живём».

– Вы чего там шепчете, вашбродь?

– Разве я шепчу? Да это я так, сам с собой… Ты вот что, Никифор, ты не говори никому, что ко мне Арина приходила. Не поймут они этого…

Василий нагнулся, чтобы разглядеть ногу и увидел небольшие узоры, вытатуированные в три ряда вокруг икры.

– Да-с, – пробормотал он.

Весь день он ждал, что таинственная девушка объявится, и даже выходил на дорогу, накинув на плечи китель. Но Арина не пришла.

Иногда из сада выбегала хозяйская дочь. Ворот её серой рабочей рубашки был широко распахнул, шея и ключицы лоснились на солнце. Задорно похохатывая, она поправляла платок на голове, сверкала глазами в сторону Верещагина и вновь убегала в тень деревьев.

Вечером к Василию в комнату вошёл хозяин.

– Не желаете ли угоститься, ваше благородие?

– Да уж жена ваша попотчевала меня. Благодарю.

– Я самогону предложить хотел. Посидели бы мужским кругом. И солдата вашего позовём.

Верещагин подумал мгновение и согласился. Они пили до ночи, говоря о пустом, ничего не значащем, а потому слова сыпались легко и быстро. Василий расслабился, вспотел.

Уснул он прямо за столом, и Никифору пришлось нести его до кровати на руках, как младенца. Среди ночи Верещагин почувствовал щекотку во всём теле и открыл глаза. По рукам и ногам ползали странные букашки размером в половину пальца. Они были почти прозрачные и твёрдые, с треугольным хвостиком и длинными усиками. Он попытался стряхнуть их, но букашки не реагировали на его движения. Некоторые из них без особого усилия вгрызались в его тело и исчезали там, при этом они не причиняли боли и не оставляли после себя никаких следов – кожа оставалась нетронутой. Можно было подумать, что букашек и не было, но Верещагин чувствовал, как они копошились у него в мышцах, пробираясь сквозь волокна, и в конце концов вылезали с обратной стороны руки или ноги. Он снова и снова сбрасывал их, иногда задевая тех, которые уже наполовину утонули в его теле, но они лишь дёргали хвостиками и утопали под кожей снова. Затем вдруг всё прекратилось, отвратительные букашки исчезли, то ли разбежались, то ли притаились внутри Верещагина.

Он застонал и проснулся. Из окна ему в лицо падал солнечный свет. Голова тяжело пульсировала, глаза отказывались открываться, словно откуда-то изнутри на них сильно надавливали чугунные лепёшки.

– Никифор!

– Туточки я, вашбродь!

– Что тут было? Откуда тут эти мерзкие тараканы?

– Никак нет, вашбродь, никаких тараканов! – ответил Никифор после тщательного осмотра постели. – Пригрезилось вам, вашбродь.

– Скажи, мы сильно вчера накачались? Голова раскалывается…

– Так точно, крепко посидели. Со вкусом. Вы прямо за столом и уснули. А что до головы, так я сейчас к хозяйке за рассолом сбегаю.