Подсказка действительно была. Появилось она совершенно случайно. На одном из листков перед единичкой стояла черточка, смахивающая на знак минуса. Я аккуратно пошкреб это место ногтем и обнаружил, как слазет нечто подобие напыления. Оказывается под напылением скрывался плюс. Я тут же принялся шкрябать по остальным лоскуткам — где-то перед цифрой скрывались знаки минуса, где-то плюсы, а где-то это было просто цифра без математического знака. Выходило странно, листки гармонично складывались в выдвинутую теорию мозаики, а цифры на них отлично вписывались в формулу арифметической прогрессии с шагом один. Если же понимать, что единица не была шагом из-за того, что у цифры на разных листках расходились значения, можно утверждать, что выдвинутая теория рушится. Но, что если… я просчитал первые несколько листков, образовывающих первую последовательность чисел прогрессии и разложил листики цифрами вверх. На одном из листков значилась единичка со знаком минус и я, сам не до конца понимая, что делаю передвинул листик на одну позицию влево, сделав его первым в карте. Еще один листок с плюсовой единицей передвинул направо. Я не стал переворачивать карточки, чтобы не сбиться и продолжил расчеты с перестановками, погрузившись в решение головоломки с головой. Листики выстроились в стройный ряд и к моему восторгу мозаика начала складываться. Я с воодушевлением взялся за соседнюю кучку листков с цифрой два. Удалось приноровиться, теперь я быстро выкладывал мозаику, на ходу меняя местами листики. Вскоре у карты Македонского вырос третий ряд, потом четвертый. Карта обретала подробности, а я только и успевал вытирать пот со лба краем своего хитона. Хотелось скорее выложить все тридцать рядов и получить единую картину.

ВСЕ БЫЛО ГОТОВО.

Листочки лежали ровно так, как было задумано Александром Великим. Чувствуя, что от волнения трясутся руки, я переворачивал кусочки пергамента, ряд за рядом выкладывал единую мозаику из девятисот частей. Наконец, когда последний листик лег на свое место, я уставился на получившуюся картину и плотно закрыл собственный рот рукой. Взгляд упал на место, обведенное на карте кругом.

— Гиперборея…

Именно так. Старательно выведенная надпись, но с обоих ее сторон стояли знаки вопроса.

Внимание! Выполнено задание.

Разгадана загадка ящика Александра Македонского.

От тщательно обведенной территории уходили пунктирные стрелочки. В тоже время к области подводила еще одна стрелка, выделяющаяся от остальных. Жирная, хорошо прочерченная на карте линия. Я проследил откуда та берет начало и увидел вторую точку.

— Вавилон, — прошептал я.

Хорошо прочерченная сплошная линия соединялась между двумя областями. Похоже, что Македонский показывал маршрут, по которому намеревался идти в поисках уникального знания. Карта мало походила на современный атлас и почему-то отличалась от карты древности, подвешенной на стене моих покоев, но я без труда узнал очертания Аравийского полуострова, зону Двуречья, низменности Месопотамии, берег океана. Выше в области загадочной Гипербореи бросались в глаза с детства знакомое по урокам географии Семиречье родной Сибири. Значит, Македонский тщательно скрывал от остальных свои истинные намерения… В области, обведенной на карте кругом, было спрятано знание, искомое Македонским долгие годы. Абсолютное знание, о котором говорил Аристотель.

Получено новое задание!

Найти абсолютное знание, искомое Александром Македонским!

Я перемешал кусочки пергамента, из которых состояла карта Александра, и поспешно сложил их обратно в сундук.

Светало, скоро в царских покоях появились первые лучи утреннего солнца. Я спрятал сундук в тайник. Впрочем, теперь сундук не нужен. Задание получено. Как же хорошо, что несмотря на уличение старика Аристотеля в государственной измене, я не отдал приказ казнить мудреца на месте, в тот же миг! Прежде, чем на шею Аристотеля накинут петлю, следует услышать ответы на некоторые вопросы. Например, что за загадочная Гиперборея и кому-таки понадобилась карта, спрятанная Александром в тайник…

***

— Перед тобой обвиняемые в государственной измене, царь, — сообщил Эвмен.

Я помнил, что Эвмен — мой секретарь и единственный грек, а не македонянин из всего окружения царя, которому удалось вознестись и занять весомую должность. Как он это сделал — стало понятно, когда Эвмен вызвался выступить обвинителем подозреваемых в измене. Мужик не чурался делать грязную работу, за который возьмется далеко не каждый македонянин. Секретарь подал мне руку, я крепко пожал ее. Заметил, что руку грека отказался жать Пердикка. Телохранитель сделал вид, что не заметил протянутой ему руки. А после того, как я спросил у Эвмена «как его ничего», ноздри у Пердикки и вовсе раздулись, а на щеках выступил румянец.

«Че тебя перекосило?»

«Если мой повелитель разрешает высказать свое мнение, то я скажу, что ты слишком почтителен с этим греком, Александр»

«Нормальный же вроде тип, не?»

Пердикка ничего не ответил. Рядом с Эвменом с невозмутимым видом стоял Архон. Его лицо было бледным, он не выспался, под глазами появились лиловые мешки. Полководец провел всю минувшую ночь за поимкой предателей, за что следовало отдать ему должное. С другой стороны, у него не было других вариантов — я говорил на полном серьезе, когда обещал казнить Архона в том случае, если он не найдет предателей.

К утру, в зале, в котором обычно проходили совещания соратников Македонского стояла дюжина арестованных, так или иначе имевших отношение к произошедшему ночью. Среди них я заметил начальника караула, четверых стражников, еще четверых юношей из прислуги и трех женщин разных возрастов. Сборная солянка. Все они стояли на коленях, уронив подбородок на грудь и не смея подымать глаз. На их телах виднелись отметены жестокого «разговора по душам», проведенного накануне ночью с помощью пыточных инструментов. Однако, не было среди них Аристотеля, которого я рассчитывал увидеть больше всех.

— Где Аристотель? — спросил я.

Архон будто только и ожидал этого вопроса. Он перевел взгляд на одного из слуг, стоящих в зале, кивнул. В руках бойца появился мешок, насквозь пропитанный кровью. Он достал из мешка отрубленную голову старика и небрежно кинул мне. Я ловко поймал голову, вцепившись пальцами в слипшиеся от засохшей крови волосы, чувствуя, как начинаю закипать, как вода в электрическом чайнике. Два остекленевших глаза Аристотеля смотрели в этот миг прямо на меня.

— С хера ли баня сгорела? — я выпучил глаза на своего полководца. — Ты ничего не перепутал? Кто деда мочканул?