– А что, я должна терпеть все эти его выходки и молчать? Это ты мне предлагаешь? Ты мне его не защищай, лучше подумай, как самому таким не стать.

– Я его не защищаю, просто говорю, что это бесполезно.

Батька проходит в комнату, снимает штаны и садится на диван. На нем красные трусы в цветочек и серые носки – почти до колена. Мамаша берет с батареи халат и идет в ванную переодеваться.

– Все о кей, сынуля, – говорит батька. – Все о кей.

– Да, само собой.

– Ты, знаешь, что… поставь музыку, ладно?

Я ставлю «Группу крови». Батька вихляется на диване в такт, дергает сухими волосатыми ногами. Мне неприятно. Я жму на «стоп».

– Не то ты сделал, – говорит батька. Голова его болтается, он сейчас заснет.

Я отпросился с уроков на суд над Крюком. Мог бы не отпрашиваться, просто засимулять, но хотелось повыделываться перед классной. Она минут пять почитала мне морали – типа, надо правильно выбирать друзей, и всякое такое, – потом отпустила.

Подхожу к остановке – Батон и Йоган уже там. Больше никто из пацанов не пришел, хоть и обещали. Когда узнали про залет Крюка, все орали – бабок соберем, на суд придем. А как пришлось – не то что бабок, даже на суд не пошли своего пацана поддержать.

Молча жмем руки, закуриваем. Нечего тут базарить – настроение говняное. Погода тоже херовая – солнца нет, все серое, мокрое.

Подходит троллейбус, мы заходим и садимся на сиденья в конце, лицом к заднему стеклу, смотрим в окно.

На Менжинке пацаны с одиннадцатой школы убирают улицу. Они швыряют снег на дорогу, стараются попасть по машинам. Их классная орет, а они только лахают.

В суде ходим по коридорам, ищем, в какой комнате будут судить Крюка. Заглядываем в один кабинет – там сидит за печатной машинкой молодая баба с большими грудями. Я спрашиваю:

– А где будет суд над Крюковым?

Она смотрит у себя в бумагах и говорит:

– Зал номер три.

В зале еще никого, только толстая тетка в норковой шапке и с большой брошкой.

– Вы кто такие?

– Мы друзья Крюкова.

– Подождите в коридоре, его еще не привезли.

Садимся на стулья. Подходит мамаша Крюка.

Мы говорим:

– Здрасьте.

Она не отвечает, садится рядом.

Минут через десять два мента приводят Крюка. Он в наручниках, небритый – вся морда в черной щетине. Почти как старый пацан или даже мужик. Мы хотим зайти за ними, но мент говорит:

– Подождите.

Ждем минут пять, заходим. В углу – железная клетка. В ней сидит Крюк. В другом углу – стол, за ним – три кресла. В них садятся тетка в шапке, еще одна, с пуховым платком на шее, и сухой лысый дядька. Сбоку – пять рядов скамеек. Мы садимся на последний, мамаша Крюка – перед нами.

Входят чмошные мужик с бабой – потерпевшие. Оглядываются по сторонам, смотрят на нас, на Крюка, садятся на первый ряд.

– Встать, суд идет, – говорит баба без шапки.

Мы встаем.

После перерыва объявляют приговор. Два года общего режима. Крюк смотрит себе под ноги – типа, ему все до жопы. Его мамаша поднимается со скамейки и орет:

– Что ж гэта такое? Еб жа вашу мать, суки вы, блядь.

Мент хватает ее за воротник и тянет по проходу к двери. Она орет и цепляется за спинки стульев.

Мы выходим на крыльцо. Мамаша Крюка плачет, бурчит себе под нос:

– Бляди вы все, суки. Няма у жызни прауды, адно блядство, еб вашу мать.

Мы закуриваем.

Из дверей выходят мужик с бабой, идут мимо нас к воротам.

– Что, может насовать им? Из-за них пацан сел, – предлагает Йоган.

– На хуй надо, – говорю я. – Крюку от этого легче не станет.

– Ладно, пусть уябывают. Увижу на Рабочем пьяный – я их попишу.

– Они и так на Рабочий не приедут. А Крюк сам дурак – не надо было лезть первому, они его не трогали.

– Ну, ты щас до того договоришься, что если тебя никто не трогает, то и ты никого не трогай.

Типа, приехали в трест, а там Пионеры, человек пять. На нас они не полезут, ясный пень. Так что, им и пизды ввалить нельзя, так, что ли? Они ж нас не трогают?

– Я такого не говорил.

Мы идем к остановке.

– Пацаны, я тут… это… хотел вам сказать… – начинает Йоган.

– Хотел – говори, что ты мнешься, как целка, – говорю я.

– Ну, ладно, это… Короче, я женюсь.

– Ничего себе. А то смотрю – ты что-то давно про своих баб не рассказывал. Что, классная баба?