Вода как зеркало, ветра нет, но бледно-зеленые листочки плакучих ив, склонившихся к самой реке, беспрестанно дрожат.

Наталья Сергеевна как зачарованная следит за игрой листвы.

Она идет над берегом рядом с Лапиным и крепко держит его за руку, точно боится, что он сейчас исчезнет. И слушает. Лапин поет вполголоса старую песню Дениса Давыдова:

Успокой меня, неспокойного,

Осчастливь меня, несчастливого,

Ты дай руку мне, недостойному.

Милый друг ты мой, моя душечка.

Я люблю тебя, без ума люблю,

Об одной тебе думу думаю,

Для тебя одной в жизни радуюсь,

Для тебя одной сердцем чувствую...

И Наталья Сергеевна шепотом повторяет:

– Для тебя одного сердцем чувствую!

Лапин поет:

Ты узнай, мой друг, про любовь мою

И улыбкою, словом ласковым

Успокой меня, неспокойного,

Осчастливь меня, несчастливого...

Наталья Сергеевна улыбается:

– Как я тосковала по этой песне... Как ждала!

Наталья Сергеевна и Лапин останавливаются.

– Нет человека счастливее меня, - шепотом говорит Лапин и вдруг кричит так, что эхо отдается за рекой:

– Эй, я самый счастливый!

Где-то далеко, точно в ответ, гудит сирена.

Идет по реке пароход.

Больница.

В приемном покое, перекинув плащ через руку, в тщательно отутюженных брюках, при галстуке, стоит Чижов. А на него с молчаливым обожанием смотрят столпившиеся вокруг девушка-врач, сестры и санитарки.

– Ну-с, родные, признавайтесь, - шутливо говорит Чижов, - чего вам не хватает для полного счастья?

Все по-прежнему молчат. Только пожилая хирургическая сестра решается произнести:

– Нам бы нейрохирурга, Борис Петрович... Ну, если нельзя постоянного, то чтобы консультировал хотя бы!

– По четным дням!
– вставляет девушка-врач.

– А по нечетным нельзя?
– серьезно обращается к ней Чижов.

– Можно и по нечетным.

И тут, точно испугавшись, что не успеют высказаться, все принимаются говорить разом:

– Нам кардиограф обещали прислать, как в прошлом году...

– Машина санитарная нужна, с одной не справляемся.

– Дежурку, дежурку для нянечек.

Чижов машет рукой и смеется:

– Тише, тише, красавицы, не все сразу...

Отворяется дверь, и на пороге появляется Нестратов, довольный, сияющий, в съехавшем набок галстуке и перемазанном кирпичом и известкой плаще.

– Здравствуйте. Я за вами, Борис Петрович. Пора. Лапин ждет.

– Я готов, - говорит Чижов и смотрит на девушку-врача.
– Ну, вот что... Быстро составьте мне список самого для вас необходимого и принесите на пристань! Попробую вам помочь!
– Он улыбается.
– Только не зарывайтесь. Пишите действительно самое необходимое.

Он оборачивается к Нестратову:

– Идемте, Василий Васильевич.

Но Нестратов, не трогаясь с места, неуверенно произносит:

– Я бы хотел хоть на три минуты... Мне бы повидать Катюшу Синцову!

– Нельзя, товарищ Нестратов!
– сухо отвечает девушка-врач.

Нестратов улыбается Чижову:

– Посодействуйте, Борис Петрович.

– Не могу, - пожимает плечами Чижов, - не я тут хозяин.

– Значит, не пустите? Наотрез?
– прищурившись, смотрит Нестратов на девушку-врача.

– Наотрез не пущу!
– качает головой врач.
– Вот выздоровеет Катюша, тогда пожалуйста!

Нестратов усмехается:

– Да-а, времена меняются! Никак не могу добиться приема у товарища Синцовой... Ну, хорошо! Передайте ей тогда следующее...

Палата.

Белая постель. Катя с блаженной и недоумевающей улыбкой выздоравливающей лежит в подушках.

Руки неподвижно покоятся под одеялом. За Катиной спиной в полуоткрытом окне с букетом цветов в руках томится Сережа Петровых.

– Катя! Ну! Катя же...

Но Катя, не оборачиваясь к Сереже (она, собственно, и не может обернуться), прислушивается к могучему басу Нестратова, который доносится из коридора.

– Передайте ей, что предложение комсомольцев насчет использования местного строительного материала я принял и утвердил...

Катя счастливо улыбается.

– Катенька, - снова тихо зовет Сережа.

– Не мешай!

– Ах вот как! Я... мешаю?
– Сережа мрачнеет, швыряет букет на подоконник, исчезает и тут же появляется снова.