— Подожди, Стас, давай медленнее, я не совсем поняла. Что за аферисты? При чем тут я? Какие жертвы?

Пока рассказывал историю о попытке Стрельцовых подменить счет благотворительного фонда собственным, Катя слушала чуть ли не с ужасом в глазах. В конце показалось, что она незаметно смахнула слезу.

— Как же так, Стас? — воскликнула она. — Разве можно воровать у благотворительности? Это же деньги сирот и инвалидов!

— Кого-то это совсем не останавливает, Кать, — вздохнул я.

— Почему же Владислав Петрович дал такое легкое наказание Михаилу Юрьевичу? — удивилась она. — И в полицию не сдал!

— Понимаешь, они давние друзья, малышка, поэтому отец бы не простил себе жестокости по отношению к другу, пусть даже и к бывшему. Да и афера их не удалась, никто не пострадал. Благодаря тебе, — добавил я.

— Да ну, скажешь тоже! — отмахнулась сестренка. — Я же ничего не сделала!

— Ты своевременно отреагировала, указав на неподобающее поведение жены Стрельцова, — раздалось вдруг со стороны двери. — Это помогло зародиться подозрению. А дальше дело было за малым. Так что тебе полагается большая благодарность от имени руководителя фирмы.

Слова эти были сказаны каким-то сухим тоном, словно отец, оказавшийся свидетелем нашего разговора, выступал на производственном совещании, а не общался со своими детьми. Катя постаралась шуткой разбавить официальность тона отца:

— Слишком большой не надо, у меня карманы маленькие! А в руках носить неудобно… — заметив, что шутку не приняли, сестренка сдулась и замолчала. А отец еще несколько мгновений задумчиво на нее посмотрел и молча вышел из моей комнаты.

Похоже, сегодняшний инцидент еще долго будет аукаться на нашей семейной жизни…

Глава 24. Катя

Вечер прошел в мертвой тишине. Будто после похорон, в квартире не раздавалось ни одного радостного звука. Посидев и повздыхав, мы со Стасом решили ложиться спать, ведь, как говорится, утро вечера мудренее.

Увы! Для меня это утро стало настоящим кошмаром!

Из-за того, что легли рано, уже в семь я проснулась абсолютно выспавшейся. И голодной. Понимая, что пока слишком рано для завтрака, постаралась уговорить свой желудок немного потерпеть. Ну, хотя бы часик-другой!

Упрямец начал посылать позывные в космос. От громкого урчания в животе окончательно испарились последние остатки сна. Может, на цыпочках только сбегать на кухню за бутербродом?

Поддавшись уговорам желудка, тихонько открыла дверь и высунула голову. Вроде тихо. На носочках подобралась к кухне и замерла, услышав тихий спор. Кому это приспичило с утра пораньше поругаться?

Хотела развернуться и уйти в свою комнату, но тут мне послышалось мое имя. Спор из-за меня?! Но что случилось?

Затолкав поглубже чувство стыда за свое подслушивание, прижалась ухом к кухонной двери.

— Я сразу же сказала тебе, что мне не нужна эта справка! — придушенно ругалась Виолетта Игоревна на… кого?

— Мне она нужна была, Виолетта, мне, понимаешь? — понизив голос, доказывал свое Владислав Петрович.

— Как ты теперь собираешься об этом сказать Кате? «Прости, девочка, но ты ошиблась? Оставь все шмотки и проваливай к своей бабке»? Может, и Снегурочку обратно ей всучишь, чтоб уж даже никакого напоминания о ней не осталось?!

— Что ты такое говоришь, Виолетта?! — разгневался хозяин квартиры. — За кого ты меня принимаешь?! Я не жестокий, бессердечный человек, способный посреди зимы выгнать на улицу хрупкую девочку!

— А-а, так ты до лета с этим подождешь, да?! — голос Виолетты Игоревны сорвался. — Чтобы никто тебя в бессердечности упрекнуть не смог? Тепло, мол, не замерзнет? А как же Стас? О нем ты подумал? Ты видишь, как он светится от счастья и любви к своей сестренке?!

— Она не сестренка ему! И я тебе не изменял! Никогда и ни с кем!

— Уж лучше бы тогда изменил! — вырвалось у взвинченной женщины. — Я бы даже не узнала об этом, а сейчас у нас была бы Катя. Наша Катя! Твоя!

— Это бессмысленный разговор, Виолетта! Успокойся! Мы придумаем, как выйти из этой ситуации. А пока мы не будем им говорить, будем знать только мы вдвоем — ты и я. Согласна?

— Правда? Ты не обманываешь меня, Слава? — надежда вновь всколыхнулась в ней, как вставший после засыпавшей его метели кустик рябины. — Только не говори, пожалуйста! Никому не говори!