Ее. Мать.

— Он был так зол, хуже, чем когда он злится на Сьюзен, — шепчет она скорее себе, чем мне. — Что, если он никогда не простит меня?

Очевидное страдание стучит по ее зубам и прерывает мой праздничный танец.

Ей больно, и хотя я невосприимчива к собственной боли, ее боль бьет по-другому.

Она проникает сквозь мои кости и почти разрывает сердце. Так было с тех пор, как тетя Шэрон ударила меня в живот. Но важна была не моя боль, а страх, что Гвен будет больно.

В слабой попытке смягчить свой голос я произношу:

— Уверена, что, если ты извинишься, он простит тебя.

Она смотрит на меня разноцветными, полными надежды глазами.

— А если нет?

— Он заботится о тебе больше всего на свете, Гвен. Он обязательно простит тебя.

Она испускает дрожащий вздох, затем шепчет:

— Спасибо за эти слова и… и я все еще сожалею о том, что с тобой произошло. Ты знаешь, кто это сделал?

Твой дедушка, который будет угрожать твоей жизни, если я ничего не предприму.

Однако я отвечаю «нет».

— Я уверена, что полиция найдет их, — говорит она с чистой решимостью, не пытаясь вытереть слезы.

Она из тех, кто носит свои эмоции как значок.

Определенно в отличие от меня и ее отца.

— Я принесла тебе кое-что. — Гвен роется в кармане свитера и достает маленький брелок в форме весов. — Ничего особенного. Просто заметила, что у тебя его нет, и наткнулась на этот, подумала, что он выглядит круто и подойдет тебе… и, да, я его купила.

Моя грудь чуть не лопается от нахлынувших эмоций. Не думаю, что я создана для одновременного проявления стольких чувств.

Когда я не забираю брелок, Гвен бледнеет.

— Ничего страшного, если тебе не нравится, я могу…

— Нет, мне нравится. — я хватаюсь за него обеими руками. — Он прекрасен. Спасибо.

Она улыбается, по-детски, и наконец вытирает глаза тыльной стороной рукава.

— Не за что.

— Я на грани слез. — Кэролайн появляется из-за угла, вытирает глаза, вероятно, выслушав весь обмен, затем улыбается Гвен. — Я тетя Кэролайн, и знаю твою маму с тех пор, как у нас обеих начались месячные.

Непонимающие глаза Гвен сверкают.

— Правда?

— Абсолютно. — Кэролайн усмехается. — Хочешь выпить со мной чашку чая, съесть немного торта и позволить мне рассказать тебе истории о более молодой и менее черствой ее версии?

— Кэлли, прекрати, — шиплю я, моя шея нагревается.

— Что? Она не будет возражать. Правда, Гвен?

Моя дочь не смотрит на меня, но ее лицо приобрело глубокий оттенок красного, когда она бормочет:

— Я бы с удовольствием выпила чаю. У вас есть торт с ванильным вкусом?

— Конечно! У меня есть все виды тортов, — говорит Кэролайн, слишком радостная, и тащит Гвен за собой в гостиную.

Я следую за ними, ощущая головокружение и отчасти не веря в происходящее.

Кэролайн рассказывает Гвен одну неловкую историю из нашей юности за другой, прерываясь на мои протесты и пинки при каждом удобном случае.

Моя дочь, однако, не выглядит ни капли, скучающей или смущенной. Она внимательно слушает, смеется и даже задает вопросы, полностью увлеченная той частью меня, о которой я давно забыла.

Часть меня, которая писала в дневниках, смотрела на звезды и загадывала глупые желания, которые никогда не сбывались.

Часть меня, которая была настолько наивной, что мне пришлось убить ее ради выживания.

К тому времени, когда Гвен уходит, на ее лице появляется улыбка, она обменивается номерами с Кэролайн и желает мне всего хорошего.

Я чувствую себя так высоко на девятом облаке, что даже гиперэнергия Кэролайн больше не беспокоит меня.

Однако позже, когда я лежу в постели, в глубине сознания остается дурацкая ноющая мысль. На самом деле, эта мысль возникла с тех пор, как Гвен приехала ко мне.

Он был так зол.

Ее слова крутятся у меня в голове по кругу. Я видела Кингсли на пике гнева несколько раз, и это всегда было ужасно.

Тот тип ужаса, от которого люди держатся подальше.

И хотя в прошлом я была одной из таких, сейчас мне не по себе.

Необъяснимо неправильно.

Я просматриваю сообщения, которые он прислал мне за последние несколько дней, и решаю ответить на последнее.

Кингсли: Завтракала?