– А с какой стати они оставили бы мне жизнь, если бы я все рассказал, когда двоих они уже убили?

– Ты мог перебежать на другую сторону. Ты ведь симпатизируешь этим капитулянтам среди палестинцев.

Итак, Вернер Портхун не отступал.

– Не будь наивным. У нас на это просто нет времени. Стал бы я сговорчивее, после того как в меня стреляли? И пытали они меня по старой дружбе, так что, ли?

– Ты можешь показать раны?

– Да, но сейчас я не хочу снимать бинты. Нам нужно обдумать более важные вещи.

– Я требую, чтобы ты показал раны.

Вернер Портхун на какой-то момент заколебался, а потом повторил свое требование:

– Товарищи, я настаиваю, чтобы мы увидели раны. Исключительно ради безопасности. Тут может быть обман.

Остальные молчали в замешательстве.

– Как ты выбрался из Сирии?
– спросила Фредерике Кункель.

– Сирийская полиция безопасности перевезла меня в госпиталь в Дамаске, где меня подлатали, допросили и выбросили, как будто я жег им руки, поскольку в дело вмешалось шведское посольство.

– Как это произошло?

– Люди из ООП позвонили в отель и сообщили, что я убит и кто-то из гостиницы должен передать мой паспорт в посольство. Так они и сделали.

– Что произошло с тобой в посольстве?

– Мы обменялись взаимными оскорблениями. Я просил организовать мне отъезд из страны и потом убираться ко всем чертям. Их это вполне устроило. Они, конечно, не хотели, чтобы я оставался в Сирии.

– Они не захотели отправить тебя в Швецию?

– Нет, на меня же не объявлен розыск за совершение преступления, как вы знаете. Просто они хотели избавиться от меня как можно скорее, я ведь зарегистрирован в полиции безопасности как потенциально опасный, и об этом они, вероятно, знали. По их отношению было видно, что они совсем не в восторге от такого знакомства.

– Товарищи, все-таки требую провести голосование. Мы должны посмотреть его огнестрельные раны, о которых он тут говорил. Это очень серьезно, вы должны понять. Кто "за" - поднимайте руки, - потребовал Вернер Портхун.

Он сам и Ева Сибилла тотчас подняли руки.

– Вы же видите, что он действительно ранен, это же глупо, - запротестовал Мартин Бер.
– Я категорически против.

– Я тоже. Бессовестно так обращаться с товарищем, я против, - слегка прерывающимся голосом произнесла Моника.

Стало тихо, все взгляды были обращены на Фредерике Кункель, за которой был теперь решающий голос.

– Мы все же посмотрим. Это самый простой способ выйти из создавшегося положения, - кратко сказала она.

Карл простонал. Затем осторожно стал отрывать пластырь, крепко приклеившийся к щетине. Раскрыл зашитую рану, слегка зигзагообразную, примерно с десятью скобками.

Потом он поднялся и с трудом стал снимать окровавленную рубашку. Вся грудь и часть левого плеча были забинтованы. Во многих местах сочилась кровь.

– Есть ли у кого-нибудь ножницы?
– спросил он. Вернер Портхун, казалось, уже начал раскаиваться в принятом решении, но отступать было поздно.

Моника помогла ему снять повязки. Рана, куда вошла пуля под левой ключицей, выглядела как небольшое круглое темно-красное пятно, с синяком вокруг. Место выхода пули под лопаткой было ненамного больше, и здесь был наложен шов. На груди - больше пятидесяти швов на пяти разрезах, сделанных Муной.

– Раны на бедре вы тоже хотите посмотреть?
– спокойно спросил Карл, подчеркнуто спокойно, понимая, что происходящая демонстрация имеет большое значение.

Пораженные увиденным, они отказались. Из ножевых ран на груди кровь теперь сочилась гораздо сильнее.

– Кто-нибудь может мне дать какую-нибудь кофту, халат или что-то еще? У меня озноб, - сказал Карл и снова тяжело опустился в кресло. Больше всего болели кровоточащие швы на груди и то место, где вышла пуля под лопаткой.

– Как же тебя отпустили из госпиталя?
– спросила Моника.

– Как вы понимаете, я чертовски спешил, да и никто особенно не радовался моему пребыванию там, - ответил Карл, почувствовав, что выдержал испытание.

– Я очень прошу меня извинить, но надеюсь, ты понимаешь. Мы вынуждены соблюдать чрезвычайную осторожность, - сказал Вернер Портхун с виноватым видом.

– Само собой, я поступил бы точно так же, - ответил Карл без всякой иронии в голосе.

Вошла Ева Сибилла с большой мягкой американской хлопчатобумажной кофтой и осторожно помогла Карлу ее надеть.

– Вернемся к делу, - сказал Карл, чувствуя возможность перехватить инициативу.
– Итак, не знаю, как и когда придет оружие в Ганновер. Это знал только Хорст Людвиг. Но вы ведь можете связаться с его группой, они наверняка должны знать.