— Когда это было?

Он не спрашивает — требует. Краснота почти исчезла с его лица, оставив после себя лишь неровные пятна.

— Несколько недель назад. Разве это важно? Я тебе изменила. Вряд ли имеет значение, когда и с кем.

— Ты сосала ему? — выстреливает следом.

Я чувствую внезапное головокружение и тошноту. Мир вокруг крутится слишком быстро, а сойти и пересидеть где-то нет никакой возможности. Зачем… Зачем все это? Эти вопросы? Разве недостаточно боли? Разве самому не мерзко?

— Дим…

Он за секунду оказывается рядом и ловит мои запястья. Сдавливает раскаленными от гнева пальцами, будто сможет выжать из них ответ. Глаза сверкают отчаянием, дыхание тяжелое, сбившееся.

— Отвечай, я сказал.

Снова мотаю головой. Слезы раскаяния на моем лице сменяются слезами унижения.

— Нет, не сосала. Отпусти, пожалуйста.

Хватка на запястьях слабеет, и я машинально отшатываюсь. К счастью, Дима все еще Дима. Он не может причинять мне боль.

Отвернувшись, он упирается ладонями в стол, громко дышит. И что сейчас делать мне? У меня не было времени спрогнозировать исход этого разговора. Ясно одно: оставаться здесь не имеет смысла. Это квартира Димы. Значит, и уходить из нее мне.

— Я бы хотела все исправить, — шепотом говорю я в отчаянной надежде, что он поверит. И добавляю избитое и совершенно бесполезное в нашей ситуации: — Прости меня, пожалуйста.

Сама не помню, как села в такси и назвала грузному угрюмому мужчине за рулем мамин адрес. Наверное, спас автопилот. Сознание размозжено, душа — вдребезги, тело бьет мелкой дрожью. Вряд ли я рассчитывала, что будет по-другому, но оценить последствия своего поступка в полной мере можно, лишь его совершив.

Мне больно так, что хочется выть. Не за себя, за Диму. Перед глазами стоит его взгляд, горящий отчаянием и гневом, а в ушах эхом отражается крик. Чего тебе не хватало? Да я и сама не знаю, что за дура такая. Чего не жилось спокойно? Ведь правда же, он меня на руках носил. Прожили бы вместе еще немного, потом Дима сделал бы предложение. Свадьба, медовый месяц, дети — всё как у всех. Пусть это Адиль ко мне в туалет вломился, но я первой танцевала для него. Да, именно для него, сколько бы ни убеждала себя в обратном.

Слезы катятся сами собой, по инерции, грудь раз за разом сдавливает ледяными тисками. От этой боли не спрятаться. И самое ужасное — она со мной надолго. Потому что не получается не думать о том, как там Дима. Оторвал ли от стола ладони, пришло ли его дыхание в норму, и что он собирается делать дальше. Я бы очень хотела быть той, кто сможет его утешить, но увы — я именно та, кто причинил ему самую сильную боль.

— Спасибо большое, — глухо бормочу, когда такси останавливается возле знакомых ворот.

Выходить из машины получается медленно: сумка весит тонну, ноги — и того тяжелее.

Может, стоило поехать к себе в квартиру и побыть одной? Так было бы честнее. Дима сейчас совсем один, а я, как всегда, бегу за успокоением к маме.

Любимая, бедная моя мама. Она поддерживала меня, когда уехал Адиль, хотя всегда была против наших отношений, и это на ее коленях я мечтаю всплакнуть сейчас, хотя она предупреждала о последствиях признания в измене. Я бы хотела, чтобы у Димы тоже был такой человек. Но станет ли он делиться этим с кем-то?

«Чего. Тебе. Не хватало?!» — продолжают пытку воспоминания. Вытираю рукавом слезы, тяну к себе ручку входной двери. Хоть бы Олега не было дома. Он начнет расспрашивать, что со мной, а я не смогу признаться. Перед ним стыдно. Только мама и Ксюша видели меня на дне.

— Дашуль, ты? — нараспев спрашивает мама из глубины дома. — Я обед готовлю. Проходи!

Я опускаю на пол сумку, туда же сбрасываю пальто. Потом уберу. Сейчас нет сил.

Мама понимает все, едва я появляюсь в дверях кухни. Она знает меня как себя, и прочесть о случившемся по зареванному лицу для нее не составляет никакого труда.

— Дашуль… — сочувственно произносит она и, отбросив половник, широко раскрывает объятия. — Иди сюда.

В носу снова начинает колоть, лицо неконтролируемо кривится. Какая-то пара секунд отделяет меня от того, чтобы прижаться к теплому, источающему любовь телу и на несколько минут вычеркнуть из памяти согнутую спину Димы и его дергающиеся от вдохов ребра.

— Я тебя не послушала, мам, — в отчаянии шепчу, прижимаясь к ее груди. — Рассказала Диме… Он ужасно отреагировал… Но я просто не могла. Он про детей заговорил, и я так испугалась…