— Дим, пусти, пожалуйста, — настаиваю я, выворачиваясь из его рук.

Ложь идентична преступлению. Бывает небольшой степени тяжести — когда спустя время о ней напрочь забываешь, а бывает тяжкой, переворачивающей с ног на голову всю твою жизнь. Моя именно такая. Как бы я ниубеждала себя, что смогу притвориться законопослушным гражданином, каждый день паутина вранья дает о себе знать, опутывая будущее и заставляя до трясучки бояться возмездия.

— И куда ты? — летит мне в спину.

Туда, где дверь запирается на замок и есть возможность побыть одной.

Дважды повернув защелку на двери ванной, я приземляюсь на сиденье унитаза и что есть силы сжимаю виски. Бедный Дима. Он уже не знает, как ко мне подступиться: я то плачу, то злюсь, то замыкаюсь в себе. Тяжело нормальному быть с той, кто таковой лишь притворяется. Что мне делать, а? Может быть, и правда согласиться полететь с его родителями в Лиссабон? Ненадолго отсечь от себя этот город, Адиля, бедового отца и мою ложь? Ходить по ресторанам и музеям с Диминой мамой, слушать рассказы из его детства и заражаться концентрированной нормальностью их семьи. Раньше неплохо получалось, и моментами я ощущала ту самую вожделенную гармонию: когда представления о том, какой должна быть идеальная жизнь, наконец совпадали с реальностью.

Ослабив ладони, опускаю взгляд на свои босые ноги. Это тоже будет ложью. Временным самообманом. Невозможно построить крепкое и долговечное жилье на хлипком фундаменте. По крайней мере, не в моем случае. Через неделю поездка закончится и придется вернуться. От себя не убежишь. У меня — точно не получится.

Поднявшись, включаю воду похолоднее, зачерпываю в пригоршню и прикладываю к лицу. Мозг судорожно ищет выход, как за тяжкое преступление выторговать минимальный срок. Скрывать я уже пыталась, давать взятку совести — тоже… Теперь вот подумываю бежать из страны в надежде, что сработает.

Закрываю кран, когда от холода начинают стучать зубы. Или это не от холода вовсе, а от внезапно принятого решения. Просто я другого выхода не нашла. Не для меня это: ложь и побеги. Лучше чистосердечное. Говорят, зачастую смягчает приговор.

Я отпираю дверь и на секунду застываю, давая себе последний шанс передумать. А смысл? Чтобы и дальше жить с опущенной головой в ожидании, что когда-то отпустит? А если не отпустит? Дальше что?

Запускаю ледяные ладони в карманы так полюбившейся Диме пижамы, прочищаю горло, чтобы прозвучать достаточно громко.

— Дим. Нужно поговорить.

Он не отвечает. Может быть, это знак? Мол, вернись в туалет и еще раз хорошенько всё взвесь, Даша.

— Дим, — повторяю чуть громче, насколько это позволяет мое, полное [N5] безысходности и паники, состояние. — Ты где?

Да, мне плевать на знаки.

Через несколько секунд в коридоре раздаются шаги. Дима был в гостиной. Наверное, как и всегда, отжимался. Он любит это делать по утрам — [N6] сказал, что бодрит и кровь разгоняет.

— Да?

Одернув резинку спортивных трико, Дима опускает ладони в карманы и смотрит на меня. Взгляд закрытый. Злится, что снова без объяснений замкнулась в себе, и при этом не имеет ни малейшего понятия, что я собираюсь на него вывалить.

В левой половине груди пронзительно ноет. Он ведь такой родной мне. Добрый, честный, правильный, нежный. Абсолютно нормальный человек с абсолютно здоровыми желаниями и с единственным минусом в виде ревности. Самое обидное, что ревновал Дима не зря. Я столько раз злилась на него за это и крутила пальцем у виска, а в итоге взяла и изменила.

Разве он заслужил жить с той, кто каждый день утаивает от него правду? А я? Стоит ли измена того, чтобы каждый день мучиться? Признаю, я эгоистка. Не справляюсь с тем, что совершила, и потому хочу разделить свою ношу с Димой.

— Нам надо поговорить.

В глазах Димы мелькает растерянность, но он продолжает удерживать на лице выражение отчужденности. Быть таким, как Адиль, у него никогда не выйдет. Просто Дима другой: не поломанный детством, не раненый, а открытый, не видящий нужды прятать эмоции.

— Давай поговорим. — Он показывает в сторону кухни: — Там… или где?

Внезапно хочется броситься ему на шею и обнять. Кажется, что после этого Дима точно поймет и простит, ведь по-другому и быть не может. Мы же так хорошо друг друга знаем: я — его, он — меня. Да, мой характер не сахар: местами педантичный, часто — язвительный, но я ведь совсем не плохой человек. И никогда, никогда не хотела причинять Диме боль. И обманывать тоже не хотела. Всему виной моя генетическая поломка и врожденный навык все портить, передавшиеся по наследству от отца. Может быть, мама права: некоторые люди просто не способны быть счастливыми.

— Давай на кухню пойдем.

Дима слегка кивает в знак согласия и разворачивается. Он точно отжимался, потому что снял футболку. У него красивая кожа: гладкая, чистая, какая бывает только у очень здоровых людей. Никаких татуировок, за которыми необходимо прятать шрамы от бутылочных осколков и пряжки отцовского ремня. Я не хочу делать ему больно. Дима ведь понятия не имел, что связался не с той. С виду я такая же, как он. Отчасти поэтому и хочу всё рассказать. Чтобы оставить себе шанс стать нормальной.