Шрифт:
Меня выбивает из и так сомнительного равновесия е"e заплаканное лицо.
— Не трогай меня! — получаю по рукам.
Внезапно поддаюсь её истерике, сплетая тоже в неадекват.
Оскаливаюсь, ловя её руку. Уворачиваюсь от пощёчины.
Да, блять! Буду я тебя трогать!
Ставлю колено на кушетку, раздвигая её бедра, руки отвожу за спину.
— Не трогай!
Вырываясь, впивается в плечо.
— Ммм… — замираю, вжимаясь лицом ей в изгиб шеи. — Нравится делать мне больно, да??
Отпускает.
Мы тяжело дышим.
Внутри вс"e дрожит от того что она в моих руках… Нет, не так! От того, что она, наверное, последний раз в моих руках. Мне пиздец как больно, на разрыв просто!
Эмоции срывают башню, губы самовольно скользят по её солёному лицу.
— Нет! Нет… Хватит… — начинает плакать опять.
— Ты говорила «люблю», отвечай за свои слова! — рявкаю я ей в лицо.
Держу за скулы, не позволяя вырваться.
— В глаза мне смотри!
И мы зависаем, не моргая.
Почему мы ссоримся? В моей голове белый шум. Я ничего не могу вспомнить.
Я так люблю тебя! Зачем ты меня отталкиваешь?
Закрываю глаза, в порыве эмоций прижимаюсь с нежностью к её губам. Терплю от неё укусы. Отстраняюсь.
— Не любишь, — констатирую я с горечью. — А я бы тебе больно никогда не сделал. Даже, если бы злился. Потому что люблю…
Застыв, расфокусированно смотрит вперёд, сквозь меня.
— Ладно. Я понял.
Выдыхаю, сглатывая ком в горле.
Ухожу. И с каждым шагом от не"e, мне вс"e херовее, херовее и херовее…
В груди горит, словно кислоты хлебнул.
И хочется сделать больно себе, чтобы это выплеснуть поскорее.
Но это же не поможет…
Брожу потерянно по базе. В комнату не хочу. Там пацаны…
Прохожу мимо батутов. Там девочки. Улыбаются. А я бы может и хотел им ответить, если я Алёне нахер не нужен. Но не могу. Я принадлежу ей. И всех этих девочек не существует.
— Чего, Маратик, грустный? — ухмыляется Катя, ритмично подпрыгивая ближе ко мне, — не любят тебя?
Скачет на краю батута.
— А тебя?..
Ухмылка на лице Кати превращается в оскал.
— А мне не принципиально, чтобы любили!
Теряет контроль над траекторией прыжка. Нога попадает в дырку на полотне, которое покрывает пружины. Проваливается между ними, цепляется…
Оо, фак!
Морщась, дергаюсь, словно словив её ощущения.
С воплем, выворачивая щиколотку, летит на бок. Сбивает девочку на соседнем полотне.
Хмуро смотрю, как Катя, постанывая, осторожно вытаскивает ногу. И вроде жалко, девчонка же, но… Отворачиваюсь, ухожу. Джентельмен во мне сегодня в коме.
Глава 40. Фальсификация
Люба с подозрением смотрит в мою сторону.
Моя истерика внезапно вырубилась и превратилась в тихую кому, звон в ушах и вкус крови Тарханова. Солёный.
«А я бы тебе больно не сделал…».
И глаза его бездонные и болючие, мои любимые глаза.
И мне тоже хочется из него вытрясти, кто его обидел и почему в них столько надрыва.
Так же зло вытрясти из него ответы, как он пытался вытрясти их из меня. И врезать обидчику.
А его — обнимать, целовать, гладить.
И от того, что покусала его губы до крови у меня в груди тяжёлый камень.
Как так?? Ну как мог мой котёнок так со мной поступать?! Я бы так не смогла…
«А я бы тебе больно не сделал…».
Так кто же тогда сделал нам так больно?!
— Мать, ты чего меня пугаешь? — щёлкает Люба пальцами перед моим лицом. — Уж лучше реви!
— Люб… — оживаю я.
Хватаю свой телефон, мажу пальцами по иконкам, несколько раз попадая не туда.
— Я потом пореву… погоди… Галина Ивановна! Здравствуйте! А к вам девочка от меня вчера приезжала?! — едва контролирую интонации. — Нет? А не звонила? А сегодня? Никто? А может, она не сказала, что от меня? Не было у Вас?.. — прикусываю губу, чтобы не говорить при Любе имя. — Новеньких пациенток? Нет? Извините за беспокойство…
Хмурясь, бросаю телефон.
Снова хватаю его. Звоню на КПП базы. Выясняю — покидала ли Катя базу. Нет, не покидала… Никаких посторонних машин, включая такси не было.