Глава 9. История Бальхиора.

У нас с Фрайсашем после этой реплики отпала челюсть в самом буквальном смысле слова, и, судя по тому, как нервно хихикнул Кермол, выглядело это действительно забавно.

— Вот как, — наш собеседник не то, что не пошевелился, он даже голоса не повысил, — а почём мы можем знать, что это действительно ты? Тролль, который в своё время был обворован этим человеком, к нашему прискорбию, покинул нас. Опознать тебя — некому.

— Я могу описать то, что украл тогда, — продолжил храмовник, — мраморный пятиугольный камень, инкрустированный одним аметистом посередине и тремя изумрудами по краям. От аметиста тянется руническая строка на языке, который мне неизвестен. Вот так он выглядел, — в этот момент он достал из поясной дорожной сумки пергаментный свиток и бросил его к ногам тролля. Тот, не оборачиваясь, хвостом подобрал бумагу и подтянул её к себе.

— Да, это, в самом деле, та звезда матери, — сказал он, изучив пергамент, — ну хорошо.

Он щёлкнул пальцами, и часть камней в Храме пришла в движение. Несколько десятков камней, до того как-то незаметно лежащих по углам, собрались позади тролля в какое-то подобие алтаря.

— Подойди сюда и положи ладонь в отверстие.

Бальхиор подчинился. Сняв с левой руки перчатку, он подошёл к алтарю и положил руку на выемку.

— А теперь — рассказывай. Всё с самого начала, — сказал тролль, по-прежнему стоя на коленях и не делая даже попытки изменить позу, — даю тебе последний шанс сейчас, пока ещё не поздно: если ты самозванец — отступись! Потому как этот дух, учуяв хотя бы малейшую ложь, раздробит тебе ладонь. Это будет достаточным для тебя наказанием за попытку обмануть нас.

— Мне скрывать нечего, — ответил храмовник, в голосе которого я услышал бесконечную боль, бесконечную усталость и надежду на то, что груз, который угнетал его уже очень давно, наконец-то покинет его плечи.

— Я — Бальхиор Зельгард, средний сын советника Эстебана Зельгарда. Мой старший брат, тоже бывший храмовник, ныне покойный: погиб во время вылазки в земли тёмных вампиров. Изначально стезя храмовника меня не привлекала, хотя способности развеивать чары в себе я обнаружил достаточно рано: мне ещё не успело исполниться пятнадцати лет. В то время меня куда больше интересовала и восхищала возможность развивать свои ловкость и скрытность. В таком возрасте запретный плод становится особенно сладок именно по причине своей запретности — думаю, вы меня понимаете. А уж возможность, в отличие от большинства других людей, добраться до куда более запретного, недоступного и от того более сладкого плода, и по этой причине делавшая тебя поистине уникальным, просто пьянила кровь и будоражила разум.

— К счастью, на тот момент натворить чего-то серьёзного я не успел, ибо был пойман своим собственным отцом при попытке залезть к нему в кабинет и почитать секретные документы, на все вопросы о которых я получал только порядком набившее оскомину «Не твоё дело». Я серьёзно ожидал порки и домашнего ареста, но у моего папы были достаточно прогрессивные взгляды на такие вещи. Как видно, вспомнив в этом возрасте себя и понимая, что подобными способами такое не лечится, он вместо этого… переговорил со своим знакомым из гильдии воров высокого ранга, куда меня впоследствии и приняли.

Храмовник опустил голову. Как видно, те воспоминания были для него в высшей степени неприятными.

— Романтика кончилась очень быстро. Мне сразу дали понять, что такое ремесло вора и по какой причине ему начинают учиться. Почти все мои, если так можно выразиться, коллеги были нищими, которые начали красть для того, чтобы прокормиться, и которые были достаточно удачливы, чтобы в течение какого-то времени не попадаться стражникам и при этом ухитриться быть замеченными влиятельными людьми. Меня брали на разного рода дела — и, как человек, находящийся очень близко ко двору, я имел счастье лицезреть все последствия своих же дел. Взломанная ювелирная лавка, в которой я элегантно подделал документы, на следующий день получила обвинение в двойном ведении счетов. И для того, чтобы откупиться, хозяину пришлось с молотка по бросовой цене продать почти две трети своего товара в магазине — который гильдия, отправив нужного человека в нужное время, почти полностью подгребла под себя. И таких случаев — десятки, сотни, тысячи.

Он глубоко вздохнул.

— Все ненавидят воров и их ремесло. Но, поверьте, никто не ненавидит это ремесло больше самих воров. И очень, очень много тех, кто был бы и рад сменить род деятельности, да только жизнь сложилась так, что кроме как воровать, они больше ничему не научились. Потому среди них так много алкоголиков и наркоманов — для них это спасительная возможность забыться, убежать хотя бы ненадолго от самого себя, от того, чем ты стал, от того, что другой жизни у тебя уже никогда не будет! Поверьте, это страшно. Даже те, кто в первые годы находит злое удовольствие от воровства, считая его эдакой местью обществу за то, что оно вырастило его таким, какой он есть, в конце концов, спиваются, чуть ли не воя от ненависти к самому себе.

— Двух лет мне с головой хватило для того, чтобы осознать всю пагубность того пути, на который меня толкнули мнимые романтика и собственное всемогущество. Я вернулся домой к отцу с матерью и сказал, что больше никогда не стану таким заниматься. В течение трёх следующих месяцев я приходил в себя, одновременно подтягивая науки, в которых безнадёжно отстал, с преподавателями, которых мой отец мог позволить себе приглашать на дом. После этого меня устроили в Университет документации и казначейства, выпускникам которого почти гарантировалось место в соответствующего рода заведениях. Однако через полтора года отец пришёл ко мне с поистине неожиданной новостью.