Над крышами нависли свинцовые тучи, воздух наполнен туманом и изморосью. В салоне авто звучит приглушенная музыка — меланхоличный вкрадчивый трип-хоп, пахнет кофе и дорогим парфюмом Артема — холодным и резким.

Под зеркалом качаются сувенирные четки, у белого манжета поблескивают часы. По стеклу медленно стекают капли — сквозь прозрачные борозды, оставленные ими, видна серая стена здания областного суда.

Я сижу на пассажирском сиденье и, чтобы сохранить самообладание, заостряю внимание на мельчайших деталях окружающего мира. Стоит раскрыть дверцу, выйти наружу и завернуть за угол, как на меня налетят журналисты — станут тыкать в лицо микрофонами и объективами, щелкать затворами и глумиться. А завтра весь универ будет точно так же совать мне под нос смартфоны с фотографиями моего позора и бессилия.

Но я не боюсь, ведь, преодолев живой коридор и вертушку на входе, я смогу наконец увидеть папу.

Сегодня в его деле будет поставлена точка. Интуиция подсказывает: такая же жирная точка будет поставлена и на моей беззаботной жизни.

— Малая, готова? — Артем обеспокоенно заглядывает в мои глаза, и я тут же прячу их за черными стеклами очков. Натягиваю на голову капюшон, глубоко вздыхаю и киваю.

— Да.

Тяну на себя податливую ручку, выбираюсь из теплого салона, и влага пленкой оседает на лице.

— Удачи! — бросает он мне вслед. — Встречу отца. Там увидимся!

Снова судорожно вздыхаю, поправляю пальто и решительно шагаю к ступеням.

Вокруг толпятся незнакомые люди с камерами, микрофонами, телефонами и фотоаппаратами. Они наступают на меня и хватают за рукава.

— Правда ли, что ваш отец спускал все деньги на вас?

— Что вам известно о его коррупционных схемах?

— Ника, ваш брат все еще в Лондоне?

— Вы поддерживаете отца?

— Ворье и жулики! Всех вас пересажаем, ублюдки!

У меня кружится голова.

Коррупционные схемы. Деньги. Взятки. Я никогда не задумывалась, почему живу в такой роскоши.

Папа не преступник. Он одинокий и несчастный человек…

— Вы плачете? — Яркая вспышка на миг лишает зрения. Прикрываю лицо ладонью и ощущаю на щеке воду.

Мелкий дождь или слезы — какая разница…

Съежившись, пробираюсь к мраморным ступеням, но толпа тут же откатывается назад и устремляется к подъехавшему автофургону с решетками на маленьких окнах.

Двое здоровенных мужчин в черной форме выводят из него папу — седого, измученного, бледного, старого…

Журналисты и зеваки забрасывают его вопросами и оскорблениями, но папу толкают в спину и провожают к стеклянным дверям.

Я бегу вслед за ним, но вход преграждает еще один мужчина в черной форме — просит предъявить документы и въедливо уточняет формальности.

Заседание длится чудовищно долго — я борюсь то со сном, то с подступающей дурнотой, хочу мороженого и пить, ковыряю заусенцы. Папа сидит в клетке, его запястья накрепко скованы наручниками — он больше не похож на немногословного солидного градоначальника, которым я так гордилась.

— Я ничего не понимаю… — шепчу я, и Артем сжимает мою руку.

Обвинитель и адвокат по очереди задают вопросы свидетелям, потом папа, покачнувшись, встает и просит прощения. У меня.

Я задыхаюсь и кусаю губы. Мозг вот-вот взорвется.

Сквозь шум в ушах слышу монотонное бормотание председательствующего и приговор — семь лет шесть месяцев… с лишением права занимать должности…

Реальность подергивается мутной пеленой, взрывается роем черных мушек и выключается.

Прихожу в себя на лавочке в коридоре — Артем проводит под моим носом ваточкой с пронзительно-резким запахом аммиака, и ясность мыслей возвращается. Сажусь, тру виски и отворачиваюсь от любопытных зевак.

Отец Артема одаривает меня снисходительным взглядом, поправляет воротник безукоризненно белой сорочки и смотрит на часы.

— Тема, на пару слов… — Он жестом подзывает сына к себе и отводит в сторонку. — Не надо так ее опекать. Это лишнее. Скажи ей, не тяни…

Его слова, усиленные эхом, долетают и до меня, но я опускаю голову и делаю вид, что не при делах.

— Не сейчас, — отнекивается Артем. — Я пообещал за ней присматривать. Понял тебя, но не сейчас!..

Нервы гудят от напряжения.

Женя и Артем изначально знали, каким будет исход, но тщательно скрывали правду. А я, вместо того чтобы подготовиться к худшему, продолжала считать своей главной проблемой нелюбовь Харма. Оказывается, есть и еще что-то, от чего меня пытаются оградить. Они с моим братом — два сапога пара!

Артем провожает меня к машине — благо люди потеряли ко мне всякий интерес, — помогает пристегнуть ремень и пытается утешать, но я не верю ни единому слову.

Все хреново. Все ужасно хреново.

В окнах мелькает серый заплаканный город. Он уже никогда не будет таким же красивым, как при папе.