После занятий подруга тащит меня перекусить, занимает место за столиком и, нисколько не заботясь о приватности, сообщает:

— Я поняла, в чем моя проблема, Ник. Мои похождения происходили потому, что ни один парень не мог меня сдержать. А у него все получается органично — мягко, но так, что я не смею спорить. Если это не судьба, тогда что?

Буйное воображение тут же рисует этакого домашнего тирана с волосатой грудью под растянутой майкой, и я морщусь:

— Фу-у-у…

Катя злобно прищуривается.

— Слушай, он не какой-то там стремный мудак-абьюзер. У него классная внешка. И я бы хоть сегодня выскочила замуж — плевать, что он немного младше.

Меня снова накрывает паранойя. Но у Харма точно нет шелковых простыней. И я стараюсь дышать глубже.

— Наверное, он хороший манипулятор… Уже мечтаю его увидеть! — Смотрю на часы, встаю и, на ходу доедая пирожок, тороплюсь в гардероб — в три мне нужно быть в клубе «Бессонница», куда меня вчера приняли.

Налегаю плечом на массивную дверь университетского корпуса, и город встречает меня пощечинами шквалистого ветра и плевками дождя. Снег, радовавший нас несколько дней, окончательно растаял, улицы превратились в вязкую черную жижу. Вокруг клубится густой туман, в его толще моргают продрогшие огни фонарей.

Покрепче затягиваю шарф и бегу к остановке.

В «Бессоннице» настоящая паника — управляющий с круглыми от ужаса глазами носится по помещению, натыкаясь на испуганных официанток и матерясь на рабочих с лестницами, коробки с пивом и полуфабрикатами мешают правильной расстановке столов, поставщики накосячили с ассортиментом… В довершение со стены с грохотом падает декорация, и я замираю у входа.

— Привет, тезка! — Владелец заведения, грек Никиас, которому Катя поведала о моей нелегкой судьбе, хватает меня за шкирку и тащит к подсобным помещениям у кухни. — Ты-то мне и нужна. Видишь во-о-он те афиши? Бери клей и валик и живо развесь их по стенам и окнам.

— Это еще кто?.. — недовольно бубню я, с тоской разглядывая стопку плакатов с черными силуэтами в обрамлении летучих мышей и черепов.

— Приглашенные музыканты. Интрига. Хотя никакой интриги нет — за них проголосовали все наши подписчики! — Никиас подмигивает мне и отваливает, а я до самого вечера расклеиваю эти гребаные афиши, а потом вырезаю улыбки, носы и глаза куче привезенных со склада тыкв.

***

Темная квартира встречает меня запахом старых газет и тишиной — после шума и неразберихи она кажется мне раем. Вешаю ключ на гвоздик у двери, щелкаю выключателем и в свете тусклой лампочки избавляюсь от грязных ботинок.

Мышцы гудят от приятной усталости, веки наливаются тяжестью.

Сидя в продавленном кресле, с удовольствием ем «королевский ужин» Харма — лапшу быстрого приготовления — и удовлетворенно улыбаюсь. Мне нравится такая жизнь — вольная и странная. В ней нет возможности строить долгоиграющие планы, но будущее больше не давит тяжелым грузом чужих договоренностей. Оно зависит только от меня.

А еще мне мучительно стыдно за свое пренебрежительное отношение к людям с метлами и уличным музыкантам. Вот уж точно: не зарекайся…

Воспоминания оживают и причиняют боль.

Я скучаю по папе, по своей не слишком уютной комнате, по брату… Скучаю по беззаботности. Скучаю по Дане.

По нему я скучаю так, что заходится сердце.

И в миллионный раз терзаюсь вопросом: почему?

Почему он так поступил, если тоже скучает и бродит по площади? Раньше судьба будто специально сталкивала нас лбами, а теперь он не ищет встреч. Может, он серьезно болен и не хочет сближаться? А вдруг он нуждается в помощи?

Настойчивый стук из прихожей пугает до судорог — я никого не жду.

Ставлю на пол пустую тарелку, на цыпочках крадусь к сияющему в темноте глазку и смотрю в него. На фоне болотной зелени стен стоит парень в расстегнутой кожаной куртке. Артем.

Пришел лечить меня и вторгаться в личное пространство.

И за это наверняка получит выговор от отца.

Нехотя поворачиваю замок и распахиваю дверь:

— Как ты узнал мой адрес?

— Катюха сказала. Вот, держи. — Он протягивает мне пакеты с ресторанной едой и фирменно улыбается. — Не будем нарушать традиции. И еще. Женька знает, что ты съехала. Не хочешь помощи от меня — пожалуйста, позвони ему.

Он машет мне, разворачивается, сбегает по ступеням вниз и скрывается из виду, и я не успеваю его поблагодарить.

От такого простого проявления заботы на ресницах выступают слезы — он присматривает за мной почти как брат.

А вот необходимость позвонить настоящему брату вызывает странную досаду.

Почему-то припоминается гимназия, где Женя, даже будучи старшеклассником, никогда меня не защищал. И объяснял: «Ника, нам нельзя опускаться до разборок».

Вот только другие дети почему-то опускались до них — щипали, обзывали, пинали и дразнили.