Потом стало так обидно и горько, что было не до скандала. Купила в баре бутылку коньяка, хотела позвонить Машке, поплакаться, но так и не решилась. Тогда бы пришлось рассказывать все мои приключения за последнюю неделю.

Тимофей смотрел удивленно, но вопросов не задавал, а после трети выпитого стало так легко и весело, голова перестала болеть, захотелось танцевать, но мы оказались у дома Вершинина.

Дальше все как в тумане. Нет, память выдает воспоминания, но слишком маленькими порциями. Застыла с бокалом в руках, смотрю на Романа, мужчина серьезен, уже почти собран, но волосы еще влажные, а рубашка расстегнута.

Он вчера сказал, что любит меня.

— Ну, так по какому поводу напилась моя неспокойная девушка?

Снова стыдно, но в то же время понимаю, что стыдиться мне нечего, я была на эмоциях. Не хочу вспоминать вчерашний вечер, не сейчас. Я потом все спрошу и выскажу. Но сердце как ненормальное начинает вырываться из груди, а еще начинает мутить.

— Я… мне надо… ой… Рома… дай пройти… быстрее.

Убегаю в ванную, больше не тошнит, долго умываюсь и пью холодную воду прямо из-под крана. Как еще зеркало не треснуло от такой «неземной красоты». Я панда, под глазами черные круги от потекшей туши, движения замедленные.

Больше никогда не буду пить. Никогда.

— Даша, ты как?

— Все нормально, я сейчас выйду.

Я ведь тоже призналась ему в любви.

Меня как по голове ударило. Точно. Что же теперь будет?

— Орешкина, выходи, а то я зайду и вынесу тебя.

Думала быстро принять душ, но постепенно замирала на месте, снова вспоминая вечер. Прошмыгнула в комнату, головная боль немного отпустила, быстро оделась. Брюки, блузка, собрала еще влажные волосы в пучок, никакого макияжа, сейчас не до него.

— Я готова.

Вершинин такой красивый, рубашка, брюки, в руках чашка кофе, протягивает мне. А у меня как красная тряпка перед быком вчерашняя блондинка и то, как он держит ее за руки. Не могу смотреть на него спокойно, хочу ударить, накричать, уйти.

— Кто была та женщина?

— Какая?

— Вот только не надо делать сейчас вид, что ты вчера не сидел в ресторане с какой-то дамочкой.

Физически не могу молчать и держать все в себе. Роман ставит чашку на стол, а я теперь смотрю на большой букет роз в вазе.

— А это откуда? — медленно поднимаю руку, показывая на цветы.

— А это я вчера хотел подарить своей любимой девушке, пришел, а ее нет дома. Но потом нашлась — пьяная, в клуб хотела ехать, еле удержал.

— Мне?

Вот почему я рядом с ним растекаюсь как мороженое на жарком солнце?

— Конечно, тебе, — подходит ближе, скользит пальцами по лицу. — У меня только одна любимая девушка. Волнуюсь за ее здоровье, как бы в анонимные алкоголики ни пришлось записываться.

— Не заговаривай мне зубы.

— Следила за мной, да? Сыщик в юбке.

— Да, а ты трогал ее, в глаза смотрел.

— Дурочка ревнивая.

Улыбается, тянется, хочет поцеловать, но я отстраняюсь, смотрю в его глаза, жду ответа.

— Это была Люба, бывшая любовница моего отца.

— Любовница?

— Да, такая женщина, которая встречается с женатым мужчиной и спит с ним.

— Но…

— Это было давно, семь лет назад, отец умер.

— Извини. А что она хотела?

— Сам не понял, чушь какую-то несла, только время потерял.

Целует в висок, прижимает к себе, а я все равно не могу вздохнуть с облегчением, потому что вопросов становится еще больше. Эта женщина была любовницей его отца, сейчас — моего. Мыльная опера какая-то.

— Ты из-за этого напилась и хотела уехать от меня, но перед этим порвать танцпол?

Обнимаю, прижимаясь к нему сама. С ним так спокойно и надежно, а еще я люблю его и ревную ужасно.

— Голова болит?

— Ага.

— Надо бы похмелиться.

— Нет, нет, больше никогда, — качаю головой.

— Если нет, то завтракай и поехали. Я омлет приготовит.

— Сам?

— Нет, Тимофея позвал. Конечно, сам.

— Молодец какой, но в меня сейчас ничего не влезет.

На самом деле не хочу никуда ехать, предчувствие какое-то нехорошее. Или это просто похмелье?

— Рома?

— Да, моя милая алкашка.

— Ну, я не такая.

— Конечно, не такая.

— Ты говорил, что любишь меня.

— Тебе показалось.

— Показалось?

Смотрю в его карие глаза, а у самой наворачиваюсь слезы. Так больно и обидно становится.