— Петя с третьего этажа сказал, что любит меня.

— Ух ты! Здорово! Зайка, иди поиграй. Я поговорю с бабушкой, и мы с тобой посплетничаем о Пете, хорошо?

— Хорошо! — радостно взвизгивает она, чмокает меня в щеку и убегает.

Снова переключаюсь на маму, осевшую на стул и выронившую бумаги из ослабших от потрясения рук. На ее глаза наворачиваются слезы, и она едва слышно произносит:

— Мы надеялись, ты никогда не узнаешь.

— Хочешь сказать, это правда?! — рявкаю я. — Вы меня удочерили?!

— Как ты узнала? — всхлипывает мама, затеребив ткань передника. — Мы сделали все, чтобы это не всплыло.

— Не имеет значения, как я узнала, — дрогнувшим голосом отвечаю я. — Это правда?

— Мы ждали сына, а он прожил всего несколько минут после рождения, — заплакав, признается мама. — У меня были тяжелые роды, Рита. Меня спасли, а моего мальчика нет. Жизнь потеряла всякий смысл. Я умерла вместе с ним. Почти на сутки. Пока в мою палату не вошла медсестра с кульком на руках. Она сказала, что от этой малышки отказалась ее мама. Сбежала из роддома, оставив записку, что дочка ей не нужна. Меня попросили покормить эту девочку, если молоко есть…

— Этой девочкой была я? — спрашиваю, а у самой в горле ком застревает.

Мама кивает, смахивает слезы и продолжает навзрыд:

— Как только я прижала тебя к себе, как только ты начала сосать, я поняла, что не могу отпустить тебя. Что ты мой шанс на материнство. Ведь больше детей иметь я не могла… Следующим утром я поговорила с Андреем, показала ему тебя, и мы решили стать твоими родителями. Удочерить тебя оказалось нетрудно. Финансы нам позволяли. И мы поклялись, что никто никогда не узнает правду. Все родственники думали, что ты наша родная дочь. Мы никому не успели сказать об умершем сыне. Любовь, которую мы должны были подарить ему, мы подарили тебе. Ни разу мы не пожалели о своем выборе. Даже когда ты вышла за Королева. Мы переживали за тебя, но не жалели.

Ног я больше не чувствую. Пошатнувшись, опираюсь руками о стол и опускаю лицо. Закрыв глаза, надеюсь, что это сон, что я вот-вот проснусь, вернусь в свою беззаботную юность и обойду Королева стороной.

— Ты знаешь, кто моя настоящая мать? — задаю вопрос, не узнавая собственного голоса.

Мама молчит. Поворачиваюсь к ней, отчего она вздрагивает. Кивает, поджав губы, и отвечает хрипло:

— Знаю.

Враждебный. Горький. Будоражащий. Кислотно-ядовитый. Именно таким становится воздух, которым я дышу. Весь мир настроен против меня. Направлен на мое уничтожение. Я жду удара от Богатырева, а его наносит мать — женщина, почти тридцать лет вравшая мне прямо в глаза.

Я словно в тумане выхожу на улицу — под накрапывающий дождь. Стою посреди тротуара, вызывая недоумение у спешащих скрыться в домах прохожих. Какой-то старик что-то у меня спрашивает, но я его не слышу. Его голос не более, чем шум, причем перебиваемый шелестом листвы и гулом тонущего в быстро надвигающихся сумерках города.

Мокрая рубашка уже прилипает к телу, когда я сажусь в машину Мадлен и рыскаю в бардачке. Нахожу сигареты и зажигалку и закуриваю. Закашливаюсь от первой же затяжки, но вдыхаю никотин снова и снова. Голова начинает кружиться, по мышцам льется пьянящая слабость.

Какой же ты друг, аноним, если с треском разодрал мой мир на куски?! Порой правда настолько сурова, что лучше жить в неведении. Теперь я убеждена: Ярославу не нужно знать о тайнах моей связи с Богатыревым. Это его разобьет. Нанесет рану, которую ничем не залечишь.

Докуривая сигарету, замечаю в ящике початую бутылку хорошего виски. Мадлен умеет развлекаться. Даже открытая упаковка презервативов попадается и вибратор.

— Ну ты и безобразница, — усмехаюсь, откупоривая бутылку и вдыхая пары терпкого алкоголя.

Выдохнув, делаю глоток. Еще один. Еще и еще. Проглатываю горячие комочки бьющего в голову напитка, почти не морщась. Откидываюсь на спинку сиденья, поворачиваю ключ в замке зажигания и включаю «дворники». Дождь уже льет как из ведра, ручьем стекая по ветровому стеклу. Смахивая воду, наблюдаю за опустевшим двором. Ночь захватила его внезапно, накрыла своим непроницаемым холодным куполом, разогнав всех по домам. Только неоновые вывески, размазывающиеся за стеной дождя, напоминают, что вокруг бурлит жизнь. В то время, как во мне закипает ярость. И тут я понимаю, что мне даже пойти некуда. Ярослав не должен видеть меня такой. На Мадлен пора перестать вешать свои проблемы. А больше я никого к себе не подпускала за последние семь лет. От всего мира оградилась колючей проволокой под высоким напряжением. Чтобы больше не быть растоптанной, униженной, обманутой, опозоренной.

Я смирюсь с тем, что мама меня предала. Она всегда была суровой, жесткой, где-то резкой и безжалостной. Но папа! Как он мог?! Неужели ни разу не возникало желания поведать мне правду о моем рождении? Разве я стала бы любить его меньше? Наоборот, мое уважение к нему выросло бы в геометрической прогрессии. Он не бросил жену после страшного диагноза, не променял ее на другую — на женщину, способную родить ему родного ребенка. Он растил меня — жалкое порождение какой-то слабачки!

Утерев скатившуюся по щеке слезу, завожу машину и выруливаю со двора. Впервые в жизни пьяная за рулем. Хотя встретить в такую погоду гаишника — нечто фантастическое. Впрочем, пусть меня поймают, арестуют, отберут права. Пусть Богатырев использует это и отнимет у меня дочь. Мама же этого добивается! Не удивлюсь, если она, воспылав нежными чувствами к Богатыреву, сама выложила ему тайну всей жизни, а тот воспользовался этим. Не зря же он угрожал мне сегодня, советуя не вынуждать его идти на крайние меры. Ох, если бы я только знала, ЧТО он подразумевает!