Задницей чувствую, как промеж половинок упирается его эрекция, но ответного возбуждения не испытываю, хотя от его горячего дыхания мурашки ползут от уха по шее и вниз по руке.

— Какая ты стала брыкастая. — Кончик его языка касается мочки моего уха, проводит по нему вверх-вниз и собирает мой вкус с венки на шее. Богатырев крепче сжимает меня в своих объятиях, не давая мне свободно дышать. Сильнее упирается членом в ягодицы и шепчет на ухо: — На что ты пойдешь, чтобы я раз и навсегда убрался из твоей жизни?

— Как вариант — на твое убийство, — цежу сквозь зубы, отворачиваясь от него.

— А хочешь знать, на что я пойду, чтобы остаться в твоей жизни? На его убийство. — Богатырев поднимает мою руку, на пальце которой кольцо Ярослава. У меня ком застревает в горле. Душит. Отравляет. Нос и глаза щиплет. Дар речи начисто исчезает. — Думай, Рита, над своими выражениями. Я терпеливый, но не клоун. Понимаю, тебе надо время — проанализировать, свыкнуться. Поезжай домой. Отдохни, приди в себя. День, два, неделю, месяц — не имеет значения. Но на работу ты вернешься. Будешь выполнять все мои требования, глотать свои нелепые безосновательные обиды и шаг за шагом привыкать к новой жизни.

— Даже не подумаю ползать у тебя под столом и сосать во время совещаний.

— Я припомню тебе эти слова, когда ты там окажешься.

Отчаяние, похожее на черное забвение, клубится туманом у меня перед глазами. Слова Богатырева — это кипяток, обжигающий пар, пронзивший все тело. Боль, она ведь не только физической бывает. Рану в сердце не увидеть, а ноет она сильнее и дольше.

— Всякий раз, — добавляет Богатырев, все еще держа меня в своих объятиях-оковах, — когда потянешься за ручкой написать заявление на увольнение, вспоминай этот наш диалог. Я, Рита, никогда не шучу. Ведь человек ценен тогда, когда его слова совпадают с действиями.

— Так ты у нас бесценный, — язвлю я, а у самой глаза слезами наполняются.

— Незаменимый.

Оставив на моей щеке легкий поцелуй, окруженный мелким электрическим разрядом от ключей щетины, Богатырев отпускает меня, открывает водительскую дверь и окидывает меня выжидающим взглядом.

— В офисе мои вещи, — отвечаю, не желая уезжать без объяснений перед Ярославом и Мадлен. — Мой мобильник, в конце концов.

— Я завезу тебе твои вещи вечером.

Растерянно оглядевшись, звучно выдыхаю и мотаю головой. Наваждение какое-то. Он похож на маньяка, который обрубил мне любые пути отступления.

— Не нужно! Ярослав привезет.

— Боюсь, сегодня он задержится. Кто-то же должен отчитаться перед новым руководством.

— Какой же ты мудак!

— Не вынуждай меня силой заталкивать тебя в машину, — фыркает он, теряя былой «располагающий» настрой.

Сев за руль, вставляю ключ в замок зажигания и хлопаю дверью. Не верю, что снова превращаюсь в его пленницу. Только теперь он трахает не мое тело, а мой мозг.

Взглянув на него последний раз, думаю, что было бы неплохо переехать его вдоль и поперек, но мои слова о его убийстве были выброшены на эмоциях. В отличие от его. Он, боюсь, о расправе над Ярославом говорил вполне серьезно.

Заведя машину, выруливаю с места и уезжаю с парковки. Не знаю, когда решусь вернуться к работе, но точно знаю, что когда вернусь, все изменится. Абсолютно все.

Протупить половину оставшегося дня в интернете — это полнейший бред. Хотя я уже сомневаюсь, что нахожусь в трезвом уме. Богатырев хуже ноющего нарыва. Горячее огня. Мощнее цунами. Крепче гранита. Даже его глаза — смертельно вязкое болото. Один только взгляд способен перекрыть дыхание, утопить, затянуть в бездну.

Я листаю веб-страницы одну за другой. Натыкаюсь на десятки Богатыревых Платонов, размышляя, в каком неведении они живут, не представляя, какого тезку имеют.

Из тех крупиц информации, которые мне удается выудить из интернета, я выясняю, что без дела Богатырев не сидел. Сколотил целое состояние за эти семь лет. В одном городе у него процветает гостиничный бизнес, в другом — ресторанный. Зачем же ему при таком раскладе наша загнивающая компания, ума не приложу.

— Мамочка, смотри, я нарисовала нашу семью. — Саша перекрывает монитор ноутбука своим рисунком.

Моргнув, отодвигаюсь от стола и перевожу взгляд на ожидающую моей похвалы дочку.

— Очень красиво, зайка. — Усаживаю ее к себе на колени и, поцеловав в сладкую, теплую шейку, беру рисунок в руки. — Ух ты! Какие яркие цвета. Бабушка купила какие-то новые крутые карандаши?

Мама в это время гремит на кухне, откуда в гостиную тянется аромат готовящегося рагу. Аж под ложечкой сосать начинает. Я ведь сегодня лишь наспех позавтракала круассаном с кофе.

Снова переключаюсь на детский рисунок. Обычно Саша рисует себя в центре. Справа — меня, слева — бабушку. Дедушка у нее всегда в белом халате на облачках — это мой папа, умерший два года назад. А Ярослав, появившийся в ее картинах с месяц назад, рядом со мной.