Вбежавшие следом Дажага и Яков Николаевич встали с двух противоположных сторон большого семейного стола, беря семейство в клещи.

— Зачем ты это сделал! — Якова Николаевича перекосило от негодования.

— Его плечо. — Спокойно сказал я, указывая дулом винтовки на правое плечо убитого, на котором повязана широкая лента из двух полос оранжевого и чёрного цвета с вышитыми белой нитью кириллицей «ПОЛИЦ». — К слову у второго такая же повязка.

Не успел я завершить указующее движение головой, как в меня прилетел брошенный вторым полицаем топор. Сила у него будь здоров, от удара меня оттолкнуло к стене. Полицай крайне резво для своих габаритов перемахнул через стол, ранняя Якова Николаевича на пол. Джага вскинул винтовку, но двое мелких гадёнышей близнецов вопя повисли на нём. Один прыгнул в ноги, а второй вцепился в оружие. Толстуха, схватив кухонный нож бросилась ко мне, крикнув — «Янка, беги за помощью».

Мимо меня мелькнула девичья фигурка с длинной косой, скрывшаяся за порогом. Тётку встретил прямым ударом в голову. Прежде, чем она упала, я выхватил у неё нож, посылая его дикласом в голову полицая, сидящего верхом на Яков Николаевиче. Не теряя ни секунды, выскочил следом за девчонкой. В беззвёздной темени её уже не было видно, зато было прекрасно слышно.

— Помогите! Солдаты в деревне! На помощь!!! — Завывающий ледяной ветер уносил её слова прочь. — Помогите! Солдаты в дере… — Яна не поняла, что произошло. Просто в какой-то момент силы кричать пропали, а тело сковал жидкий холод и это отнюдь была не зимняя стужа. Тело по инерции сделало ещё шаг вперёд, прежде чем второй сильный толчок, в спину. Который она уже явственно ощутила не бросил её в глубокий снег.

Штык ещё несколько раз продырявил упавшую девчонку. Сплюнув, вгляделся во тьму, прислушиваясь к завыванию ветра. Тихо. Ни лая собак, ни криков переполошённых деревенских, ни лающих команд офицеров, решивших скрасить зимней вечер с крестьянской бабой.

— Дура. — Я ещё раз сплюнул в снег рядом с быстро остывающим телом и поспешил обратно.

Джага, сидя на краю лавки и шипя, промывает прокушенную руку. Рядом с ним на углу стола чернеет пятно крови, а у ног лежит один из близнецов с размозжённой головой. Второго, сидя на полу и завывая, хлюпая разбитым носом, качает на руках толстуха. Пацан едва дёргается, но с каждым разом всё слабее. Трёхгранная дыра чуть выше ключицы не оставляет сомнений в исходе.

Яков Николаевич, кряхтя и скользя руками по полу безуспешно пытается скинуть с себя обмякшую тушу полицая. Подойдя, схватился за рукоять торчащего из башки ножа, упираясь ногой в бок мертвеца. Вытащив нож, одновременно откинул тушу с облегчённо вздохнувшего сослуживца.

Не желая более слушать вой тётки, которая стала завывать ещё противнее, когда тело на её руках обмякло, одним движением вогнал лезвие ножа ей в спину точно под левую лопатку, пробив сердце. Вой моментально стих, оставляя нас в тишине, под тихое потрескивание очага.

Идёт третий день с нашего посещения деревни. То, ради чего мы туда пошли, нам отыскать не удалось. Небольшая банка мёда и два десятка сухарей были нашей наградой. Двигаясь в сторону залива, молча переставляем ноги, сил на разговоры попросту нет. Мы за час проходим едва ли пару километров. Если так и дальше продолжится, то наш путь продлится в двое дольше. Впрочем, более вероятно, мы загнёмся намного раньше.

Окоченевшие конечности не ощущаются. На каждом шаге проваливаемся по пояс в рыхлый снег. Каждые сто метров меняемся местами, чтобы идущий первым успел немного отдохнуть.

В нашем молчаливом изнуряющем пути вновь понимаю, что война — это вовсе не сражения двух армий, это не противостояние людей, это не борьба идей и идеалов, это попытка выжить, смотря безразлично на тех, кому не удалось.

День назад мы переходили перелесок вблизи одного из сёл, щедро разбросанных по плодородной равнине Ида-вирумаа.

Там был овраг, ставшей братской могилой для трёх десятков селян. Само же селение сожжено, напоминая о себе обугленными головёшками. Однако одно каменное здание уцелело, став также могилой для остальной части жителей.

Руссланцы не поскупились: может отметили удачное наступление, или просто чего-то необычного захотелось. Закинули внутрь фосфорные гранаты. Они оставили после себя изогнутые в не мысленных позах тела с обугленнойпожелтевшей кожей. Оголённые мышцы вздулись бесформенными водянистыми буграми. Носовые хрящи, волосы, глаза, выгорели без остатка. В морозном холоде они застыли окоченевшими статуями, местами сплавленными в единую массу.

На окраинах занятых деревень, которые мы обходили, на обочинах дорог, встречалось обилие женских тел. Все раздетые, с характерными травмами в паху, а из домов доносился довольный гогот солдатни и крики, много криков.

Историки говорят о предпосылках и ситуациях, политики о необходимости, священники о духовном пути, чистокровные об исключительности, а низушки о деньгах и возможностях. В глазах же тех, кто невольно оказался жертвой войны, она представляет собой ужас в каждой её грани. Достаточно заглянуть в лица убитых.

Снова меня несёт. Не мои это мысли, мне эти экзистенциальные терзания были всегда по боку. С моего прибытия на фронт, чувствую лишь безразличие ко всему. Меня не мучают кошмары, не думаю о погибших сослуживцах, не извожу себя мыслями о будущем страны. Течение жизни слишком сильно, чтобы ему сопротивляться.