– И это можно взять?

– Я сказал: что понравится. Надюша стала отбирать посуду.

– Костя, несите рюмки, только осторожно, не разбейте. Я возьму тарелки, и этот салатник, и мисочку...

– Это соусник. Вы, молодежь, даже не знаете, что такое соусник.

– Будем знать. Спасибо. А блюдо, для бутербродов - можно?

– Все можно.

– А ваша жена... не рассердится?

– Я один, - сухо сказал старик.

Он взял стопку тарелок, прижал подбородком, хотел нести.

– Что вы, не беспокойтесь. Спасибо, мы сами. Ну, какой же вы милый! А как вас зовут?

– Иван Михайлович.

– Я не забуду. Спасибо, Иван Михайлович, вот Костя идет, он возьмет тарелки. Так мы вас ждем. Непременно. В восемь часов.

Стол пришлось накрывать заново, но зато какое получилось великолепие!

– Это еще дореволюционные тарелки, - сказала Надюша.
– Фабрики Гарднера. Теперь таких нет.

– А вы любите посуду?

– Очень люблю. Но у меня, ее нет и никогда не было.

– А я ничего не понимаю в посуде, и в одежде тоже. Но, глядя на этот стол, я понимаю, что вы все очень красиво устроили.

– Только мне нужно причесаться. Есть у вас гребень?

– Есть, но...

Костя конфузливо достал гребешок с обломанными зубьями.

– Ничего, давайте.

Она распустила волосы и стала причесываться. "Что-то есть все-таки в длинных волосах, - подумал Костя.
– Стриженая женщина всегда одинакова, а с косами - распустит их и другая..."

У Надюши были светлые, тонкие, негустые волосы и широкий, чистенький пробор посередине. Прямой пробор - классический, годный только для ясных, правильных лиц. Когда она причесалась, гладко, туго натянув волосы по обе стороны пробора, лицо стало еще больше похоже на белое яичко. А она, оказывается, хорошенькая! Как это он раньше не видел? Впрочем, он и на настоящих-то хорошеньких не смотрел.

Звонок - гости.

Первым, на свою беду, пришел лаборант Володя. Бедный первый гость всегда ему плохо. Володя стоял, мял руки и не знал, куда себя девать.

Вторым появился самый почетный гость - Сергей Петрович. Ну, скажите на милость, что с ними двумя делать? Сажать за стол? Рано.

К счастью, вернулась с кухни Надюша. Она-то знала, что делать с гостями и как их занять. Она сразу усадила директора в кресло, попросила Володю откупорить бутылки, чем тот охотно занялся, а сама села рядом с Сергеем Петровичем и заговорила - спокойно, открыто, доброжелательно, словно век была с ним знакома, а ведь никогда, поди, с ним и не разговаривала... Через три минуты она уже знала имена директорских внуков, знала, что жена его - на даче, дача хорошая, только переплатили, а любимую его таксу зовут Жулька.

Звонки, звонки... Гости собирались.

"Как это она всегда знает, что нужно?
– думал Костя.
– Кому что сказать, куда посадить, что спросить? Я этого не знаю. Мне не хватает настоящего ума. Ум - это знать, что к чему".

Он здоровался, здоровался, а гости все шли.

Вот и Иван Михайлович. Он переоделся в черную пару - даже не в пару, а тройку с жилетом. От него пахло нафталином и парикмахерской. В обеих руках он нес большой букет пионов и преподнес его Надюше:

– В вашу честь.

Она даже руками всплеснула:

– Спасибо! Красота какая!

Где-то раздобыла вазу (Костя и не знал, что у него есть ваза) и поставила цветы в центр стола.

– За стол, пожалуйста, - сказала Надюша.

Вечер складывался удачно: все как-то сразу сели, не чинились, не церемонились, сели, заговорили.

В те первые послевоенные, годы люди еще не успели привыкнуть к хорошей еде. Накрытый стол с розовой колбасой, желтым сыром, светлым сливочным маслом сам по себе был картинкой.

– Натюрморт, - сказал, садясь за стол, Николай Прокофь-евич.

Все были веселы, Надюша - прелесть, Костя был счастлив.

Директор института встал.

– Товарищи, - сказал он, постучав ножом по бутылке.
– Налейте бокалы! Разрешите мне поднять тост за того, которому мы все обязаны нашими достижениями. За величайшего полководца всех времен и народов, корифея науки, любимого и дорогого учителя и вождя - товарища Сталина! Ура, товарищи!

"Ура" прозвучало довольно нестройно. Все густо зашевелились, встали, потянулись друг к другу рюмками.

...Каждый чокнется с каждым. Сколько это будет раз? Число сочетаний из "n" по два. Чему равно "n"? Здесь, кажется, двадцать пять человек. Двадцать пять на двадцать четыре, поделить на два - триста. Триста чоканий. Каждый с каждым. Пропустить нельзя.

Когда Косте было неловко, он всегда начинал считать.

Отчокались. С облегчением сели, выпили, зажевали, заговорили.

Скоро стало совсем шумно. Люди быстро пьянели - не столько от вина, сколько от хорошей еды.