– А раньше вы в этом не были уверены?

– Нет. В сущности, я не ученый. Пожалуй, мне не надо было заниматься техникой. Скорее, мне надо было стать врачом. Как мой дедушка. Он прекрасный врач, до сих пор работает, несмотря на годы.

– А кто еще у вас есть, кроме дедушки?

– Сестра его, тетя Роза. Я вас как-нибудь туда сведу. Любопытная пара.

– А ваши родители?

– Оба умерли. Мама умерла, когда мне было тринадцать лет. А отца посадили в тридцать седьмом году. Он умер в тюрьме.

– Как страшно.

– Да. Я с отцом не был особенно близок, но все-таки был уверен, что он ни в чем не виноват. До сих пор уверен. Если бы он не умер, я убежден, его бы выпустили.

– Костя, всех невинных выпускают?

– Хочу думать так, Надюша, милая.

– И я хочу. Но иногда не удается. Страшнее всего, что никто никому не верит. Все про себя что-то думают и молчат.

– Говорим же мы с вами сейчас...

– Это так редко бывает. Вы меня не боитесь?

– Нет, не боюсь.

– И я вас. Как это хорошо.

– Надюша, у вас никого не сажали?

– Из близких - нет.

– А кто у вас есть из близких? Хочу все про вас знать.

– Очень мало, почти никого. Отца я плохо помню, он умер, когда я была совсем маленькой. Мама долго болела и умерла незадолго перед войной. Мы остались с братом, он работал на заводе, а я поступила на курсы...

– А брат где теперь?

– В Новосибирске. Мы иногда переписываемся, но редко. У него семья, ему не до меня. А у вас кто самый близкий?

– Юра Нестеров. Вы его знаете.

– Юрий Борисович? Знаю.

– Это мой самый близкий друг. Ближе брата. А что, он вам не нравится?

– Откуда вы взяли?

– Чувствую: он вам не нравится.

– Он очень несчастный.

– Почему вы так думаете?

– По глазам.

– Кто знает, может быть, вы и правы. Я всегда думал, что кто-кто, а он создан для счастья. Помните: "Человек создан для счастья, как птица для полета".

– Я не люблю такие фразы. Они слишком законченные.

– Я тоже не люблю, но эту фразу говорит у Короленко безрукий человек...

– Костя.

– А?

– Я еще хочу спросить у вас одну вещь. Можно? Только это очень личная вещь.

– Спросите. Если слишком личная, я просто не отвечу.

– Костя... у вас после Роры были другие женщины?

– Были. Немного.

– Ну и как это было?

– Сначала меня тянуло к ним, а потом казалось, что наелся мыла.

– Я это понимаю, А у меня никого не было. Не то чтобы никто не хотел. Я не могла.

– Понимаю, Надюша.

– Надюша, вы спите?

– Кажется, сплю.

– Ну, спите, родная. Спокойной ночи. Хотя, пожалуй, правильно будет: спокойного утра.

– Спокойного утра, Костя.

* * *

Он заснул, обнимая подушку, чувствуя костями бедер сквозь тюфяк благословенную жесткость пола. Он заснул совершенно счастливый. Ему снились хорошие сны. Ветер какой-то дул над морем, летела сиреневая пыль. Он проснулся свежий и трезвый, не понимая, почему он на полу и который час. Потом он увидел спящую женщину. Утренний солнечный луч, жиденький, отраженный от какого-то стекла, лег ей налицо, но она спала, совсем спокойно.

Он потихоньку оделся, подошел к ней и сел рядом с нею на пол. Пол был прохладный и гладкий. Он сидел и смотрел в ее лицо, спокойное и простое. Светлое лицо с бровями, позолоченными солнцем.

Она, должно быть, почувствовала, что на нее смотрят, и проснулась. Удивительно просто она проснулась. Только что ее не было здесь и вдруг стала здесь, вся сразу.

– Надюша, вы только не подумайте, что я пошляк. Я полюбил вас.

Синеватые глаза дрогнули, но только на мгновение. Они снова стали спокойными и ответили ему, и выходило, что да.

* * *

– Юра. Я должен сказать тебе одну вещь. Я женюсь, даже, можно сказать, женился.

– Вот как! А на ком, если не секрет?

– На Надюше Пустовойтовой.

– Ага! Напророчил-таки старик.

– Какой старик?

– У тебя на защите, неужели не помнишь?

– А, Иван Михайлович. Он, знаешь, в нее просто влюблен.

– Что и говорить, опасный соперник.

– А ты что скажешь? Про Надюшу.

– Ну, что же... Женись, если так нужно. Она славная, - Юра улыбнулся, этаким яичком.