Лицо лопина было так искусано комарами и слепнями, что казалось сплошной раной. И лишь лихорадочным блеском светились круглые карие глаза. Глянцевито-черные волосы щетинисто торчали.

– Кто ты? Откуда здесь взялся?
– пытался расспросить жителя тундры десятник Латугин.

– Пяви... Икандуексов я, - пробормотал лопин.
– Прошлое лето и всю эту зиму пас оленей... монастырских на берегу Печенгской губы...

– А как возле Колы оказался?

– Отец Илларион послал... меня к воеводе ба здешнему, дабы уведомить боярина о разбое, что учинили свеи...

– И что же такое натворили эти разбойники?
– продолжал выпытывать у заговорившего лопина стрелецкий десятник.

– Межевщиков ото воеводиных... ба сотника с дьячком и с целовальным связали и в... подклете монастырском на цепи держат, - выговорил Пяви Икандуексов.

– Кто же посмел такое свершить на земле Российской державы?! вспылил десятник Латугин, возмущенный дерзостью и вероломством свейских межевщиков.

– Свейский ротмистр указал такое своим усатым воинам, - ответил Пяви.
– Слыхал, ба будто ждут свеи овлуйского державца, чтобы решил он, как быть с межевщиками русского царя. Отец Илларион не стал ждать, покуда прибудет овлуйский державец на Печенгу, и послал к воеводе ба пострижника Ферапонта, а меня провожатым к нему назначил...

– Так отчего же ты один пришел? Где этот пострижник?
– насторожился стрелецкий десятник.

– Утоп в бурной речке, когда переправлялись на другой берег, ответил просто Пяви Икандуексов.
– Упал в воду Ферапонт-пострижный, и понесло его вешним потоком...

– Сколько же времени ты шел по тундре?
– спросил Латугин.

– За три дня до духова дня утоп Ферапонт-пострижный, вот и считай, пояснил Пяви Икандуексов.

Стрелецкий десятник наморщил от натуги лоб.

– Выходит, восемь недель и пять ден пробирался один по тундре, подытожил Латугин.
– Досталось же тебе!

– Еды, что выделил отец Илларион, хватило только на три недели, пожаловался Пяви Икандуексов.
– Пришлось ото... есть сырое мясо, прошлогоднюю морошку да... коренья... Оголодал весь...

– Да вижу, краше в гроб кладут, - посочувствовал лопину стрелецкий десятник.
– Ну да в Коле помереть с голоду теперь не дадим. Доброе дело сотворил ты, Пяви! Воевода-боярин за твою верную службу в обиде тебя, полагаю, не оставит.

И Латугин сразу же отправился к воеводе Алексею Петровичу, чтобы немешкотно донести о разбое, учиненном свеями в бывшем Печенгском монастыре.

Караульные стрельцы накормили Пяви Икандуексова ячневой кашей, пахучим заварным ржаным хлебом и напоили свежим квасом.

Из караульни двое сторожевых стрельцов повели Пяви Икандуексова в баню, благо была суббота и сизый дым струился в чистое небо из множества посадских дворов, подьяческого подворья и стрелецких домов.

Встречавшиеся на пути корабельщики, посадские люди да женки их останавливались и с любопытством разглядывали незнакомого лопина в изорванной зимней одежде. А мытенный писец* Нил Борискин, любопытствуя, направился следом за стрельцами. Уж очень все интересным показалось праздному мытенному писцу.

_______________

* Таможенный писарь.

Нил Борискин был остроглазый, узкоскулый сорокалетний мужчина с нерусской внешностью, хотя речь его была плавной и чистой и выдавала в нем жителя Поморья. Длинный нос его был всегда поднят и, казалось, вынюхивал что-то. Уши стояли чуть торчком и как бы прислушивались ко всему, что говорили окружавшие его люди.

Мытенный писец встревал в разговор со стрельцами, перебрасывался шутками, интересуясь, с чем пришел в Колу Пяви Икандуексов, и трудно было заметить, что он внутренне весь напряжен.

Нил Борискин успел выведать, пока добрались до топящейся бани во дворе стрелецкого дома, что свейские воины во главе с ротмистром в разоренном монастыре, а российские межевщики сидят прикованные на цепь в монастырском подклете. Этого было достаточно. Излишнее любопытство могло вызвать подозрение служилых стрельцов.

– Ну, мне пора в мытню, а не то попадешь на глаза Ивану Парфентьевичу и беды не оберешься, - сказал на прощание стрельцам Нил Борискин и стремительной походкой отправился в гавань, где находилась мытная изба.

– И чего ему надо, этой мытенной крысе?
– проворчал вполголоса служилый стрелец, сопровождавший Пяви Икандуексова.
– Все крутится, как пес, да лебезит, да лукавит...

– Делать ему нечего в мытной избе, вот и мается дурью, - отозвался второй, доставая с чердака своего дома свежие веники.

Из жарко натопленной бани пахнуло на Пяви, восемь недель бродившего по тундре, свежим паром. Он даже зажмурился от блаженства.

Скинув в предбаннике порты и лохмотья зимней одежды, Пяви Икандуексов вошел в парную. За ним следом вступил туда пятнадцатилетний стрелецкий сын. Паренек по-хозяйски наддал еще пару и принялся хлестать березовым веником лежавшего на полке лопина.