Она оторвала руки от его спины и уперлась в спинку кровати. В том месте, где соединялись их тела, она ощущала жар, распространявшийся по всему телу. Он был в кончиках ее пальцев, в груди, в животе…

— Я не собирался тебя так наказывать, — сказал он тихо, приблизив губы к ее губам. — Никогда.

Она на миг задохнулась, пораженная его проницательностью.

— А я и не…

Он сильно прижался губами к ее рту, чтобы не слышать ее лжи.

— Нет, ты думаешь, — прошептал он. — Это как раз то, что ты думаешь. — Он замолчал, и, когда Мерседес произнесла его имя, голос ее осекся. Колин опять поцеловал ее, на этот раз с нежностью, и сказал ей тихо — губы в губы:

— Мерседес, ведь это делается не против тебя, а для тебя.

Сон никак не шел к Мерседес. После любовной схватки с Колином все члены ее были расслаблены, веки отяжелели. Она чувствовала восхитительное удовлетворение во всем теле, ей было так тепло и уютно в огромной постели. Колин спал рядом с ней. Одной рукой он обхватил ее талию, и его нога прижималась к ее ноге. Он дышал ровно, и эта размеренность, упорядоченность успокаивала, как мерное тиканье часов. И Мерседес подумала, что нельзя представить себе более полного удовлетворения и насыщения.

Ее разум был на грани реального восприятия жизни, мысли не хотели выстраиваться по порядку. Они представлялись ей клубком переплетенных нитей, который она никогда не распутает.

Она вспомнила голос Колина, мягкий и одновременно настойчивый: «Это делается не против тебя, а для тебя». В тот момент она вся замерла, пораженная мыслью, что этот акт, который она смутно воспринимала лишь как эгоистичный, может совершаться и как акт пожертвования, как дар. Но он не дал ей времени на размышления. Он закрыл губами ее рот, и мощный его толчок снова глубоко проник в нее. Она удерживала его изо всех сил, не желая отпускать ни на секунду. Ее груди отзывались на малейшее его прикосновение, и она выгибалась изо всех сил, чтобы продлить касание и трение их тел.

Жар, разрастающийся между их телами, искорками пробежал по ее рукам и ногам, и она замерла, втягивая в себя воздух, когда Колин обхватил ее всю руками и сжал, желая, кажется, раствориться в ней совсем. Она вся напряглась и, чувствуя, как в ней назревает смутное желание выразить в крике свой восторг, попыталась сдержать вопль наслаждения. Колин поймал губами ее сосок и нежно потянул его. И она исторгнула из себя этот крик.

Он был вполне удовлетворен ее капитуляцией. Его движения убыстрились, а ритм ее тела быстро привел его к краю возбуждения. Он зарылся лицом ей в шею и ощутил аромат ее волос и кожи. Когда он попытался сдвинуться и освободить ее от тяжести своего тела, она остановила его и удержала в своих объятиях еще на несколько мгновений.

Они не произнесли ни слова. Они лежали и слушали, как успокаивается биение их сердец и затихает дыхание. Раздался шелест ткани: Мерседес закуталась в простыню. В комнате не было никаких других звуков, и тишина приобрела особый вес и уют, будто их накрыли еще одним одеялом.

Потом Колин заснул. А Мерседес спать не могла.

Она повернулась к нему лицом и отодвинула от себя его ногу. Сняв с себя его руку, она села, оперлась плечом о спинку кровати и поджала под себя ноги. Колин не шелохнулся.

Мерседес смотрела на его теряющийся в темноте профиль: строгие линии, чуть смягченные сном. Она потянулась рукой и провела кончиками пальцев по его волосам — от виска до виска, мягко откинув со лба тяжелую прядь солнечно-ярких волос.

Он был, оказывается, удивительно красивый мужчина. Его красота не была ни слишком утонченной, ни классической, как у Северна, но у него были четкие, мужественные черты, придававшие его лицу властность и значительность даже во сне.

Мерседес погладила его щеку тыльной стороной пальцев и невесомо прикоснулась к шее. Она почувствовала, как бьется пульс — спокойно и ровно. Пальцы ее перебрались к нему на плечо. От его кожи исходило тепло. Она положила руку на его грудь и замерла.

Колин не просыпался, пока Мерседес не встала с постели. Он никогда не умел спать крепко и никогда не спал долго. Это ощущение воскрешения из глубокого, почти наркотического сна было для него совершенно непривычным. Он немного приоткрыл глаза; было видно, как она, постояв у окна, подошла к креслу и улеглась в нем, свернувшись калачиком. Ее ночная рубашка из легкого полотна навевала мысли о привидениях. Когда она двигалась, в ней было не больше материального, чем у тумана, поднимающегося над морем.

— Ты там собираешься спать? — спросил он. Мерседес вздрогнула. Его голос был глубокий и хрипловатый, точно такой же, каким он шептал ей в ухо, когда она лежала в его объятиях. Сходство было таким сильным, что она живо представила себе его опять внутри себя и как она удерживает его, а губы и руки Колина делают все, чтобы извлечь из нее крик страсти. Она вздрогнула, вспомнив пережитое удовольствие. Колин откинул одеяло.

— Иди сюда, — позвал он. — А то замерзнешь. Она не стала отказываться. Не стала, чтобы не рассказать ему о вихре искр, проносящихся по ее коже, и о внутреннем жаре, который она до сих пор ощущала. Мерседес поднялась из кресла и подошла к кровати легкой грациозной походкой, о красоте которой она и понятия не имела. Колин поправил одеяло и подвинулся, и она легла.